Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

Глава 35

Карина

Мы подъезжаем к больнице. Большое, серое, пугающее здание с ярко освещенным приемным покоем. Женя паркуется, и я выскакиваю на улицу, не дожидаясь, пока он ее заглушит.

Я врываюсь в приёмный покой. Запах хлорки, болезней и металла бьет в нос. За стеклянной перегородкой сидит женщина в белом халате и что-то печатает.

— Сестра! Я к сестре! — мой голос звучит слишком громко и визгливо в этой тишине. — ДТП. Ее привезли сюда. Должны были.

— К кому именно? — дежурная поднимает на меня уставшие глаза.

— София! София Логинова! Её только что привезли! — я стучу пальцами, цепляясь руками за стойку. — Я её сестра, Карина. Вот документы! — я начинаю судорожно рыться в сумке, доставая паспорт и медицинский полис, хотя, кажется, его у меня не спрашивают.

— Успокойтесь, пожалуйста. Заполните вот это, — женщина равнодушно протягивает через окошко бланк на клипборде. Мои руки трясутся так, что я едва могу держать ручку.

— Прошу вас, скажите, как она? В порядке? Это что-то серьёзное? — я заполняю графы, почти не видя букв.

— Состояние стабильное. Никаких угроз жизни нет. Все подробности вам расскажет лечащий врач, — её ответ — выученная, бесчувственная фраза, от которой мне хочется кричать.

Я злюсь. Злюсь на себя за эту панику. Я не должна переживать за неё. Не после всего, что она сделала. Я думаю об этом, пока пишу свою фамилию, пока заполняю остальные данные. Я не имею права её жалеть. Она этого не стоит.

Но под этой злостью глухо стучит другая мысль, честная и страшная: я не хотела такого исхода. Да, я хотела, чтобы сестра призналась во всём. Во вранье, в предательстве, во всей этой грязи. Но не так. Не вот так, в больничном коридоре, с изуродованной машиной и…

— Дыши, — тихо говорит Женя, положив мне руку на плечо. Его прикосновение возвращает меня в реальность. Я протягиваю заполненные бумаги дрожащей рукой.

— Проходите на третий этаж. Дальше вас направит дежурная сестра, и по состоянию пострадавшей вам всё расскажут там же.

Мы идем к лифту. Я нервно, раз за разом жму на кнопку вызова. Он будто издевается, не едет.

— Давай по лестнице, — говорит Женя.

Мы бежим вверх по холодным бетонным ступеням. Сердце колотится не только от бега, но и от страха. От осознания всей катастрофы.

На третьем этаже находим единственного врача.

— Простите, моя сестра, София Логинова… Она поступила…

— Это не ко мне, — отрезает она, не глядя. — Вам туда, — она указывает в конец коридора, на дверь с табличкой: “Ординаторская”.

Мы идем туда. Я стучу, почти не дыша. Из-за двери доносится тихое и бездушное: “Войдите”.

В кабинете, за столом, сидит мужчина лет сорока. Он смотрит в бумаги. Его лицо выражает полную сосредоточенность.

— Здравствуйте, я Карина. Моя сестра, она…

— Здравствуйте, — перебивает Женя, его голос звучит гораздо холоднее и собраннее моего. — Она сестра недавно поступившей пациентки Софии Логиновой.

Врач медленно поднимает на нас взгляд.

— А… той пьяной дамочки, которая ни о чём не думает? — его слова сухи и лишены сочувствия.

Меня задевает это, задевает до слёз, но сейчас это не важно.

— Что с ней? Как она?

— Она спит, — говорит врач, откладывая бумаги. — При поступлении была в сильном психомоторном возбуждении. Пришлось ввести успокоительные препараты. Ей сделали КТ, УЗИ. У нее ушибы, лёгкое сотрясение головного мозга, резаная рана на предплечье, которую уже зашили. И, собственно, по ней это все.

Он говорит профессиональным, бесстрастным тоном, но в его глазах я вижу что-то ещё. Что-то, что заставляет мое сердце замереть.

— По ней все, а что… что с ребёнком? — выдавливаю я.

Врач смотрит на меня, потом на Женю, и его лицо становится ещё более серьёзным.

— Плод нежизнеспособен. УЗИ показало отсутствие сердцебиения. Судя по всему, смерть плода наступила сутки-полтора назад. Скорее всего, сильнейшая алкогольная интоксикация организма матери. Причины пока точно неизвестны, но смею предположить, что все же причина в чрезмерном употреблении алкоголя. Отсюда интоксикация. Уровень алкоголя в крови у вашей сестры при поступлении был запредельным.

Слова повисают в воздухе. Плод нежизнеспособен. Мёртв. Интоксикация. Они ударяют по мне, как физическая сила. Я отступаю на шаг. В ушах звенит.

— Что… что теперь делать? — шепчу я.

— Нужна операция. Надо извлечь нежизнеспособный плод. Пока не начались осложнения у неё самой. Она сейчас в палате. Как только ее стабилизируют, необходимо будет оперировать.

Всё внутри меня обрывается. Пустота. Шок. Женя крепче сжимает моё плечо, словно пытаясь удержать меня на земле.

— Спасибо, доктор, — я слышу его голос будто издалека. — Что нам сейчас делать? Где ждать?

— В коридоре на этом этаже. О результатах вас проинформируют.

Мы выходим из кабинета. Дверь закрывается с тихим щелчком. Я останавливаюсь посреди холодного, пахнущего лекарствами коридора и просто стою. Не плачу. Не кричу. Просто стою, глядя в одну точку на грязно-жёлтой стене.

Женя обнимает меня, прижимает к себе. Его тепло пробивается сквозь ледяное оцепенение.

— Всё будет…, — начинает он, но я не слышу конца фразы.

Её ребёнок мёртв. Из-за её пьяного безумия. Из-за её ненависти. Из-за всего этого кошмара, который она сама и создала. И теперь я стою здесь, и мой гнев, и мое осуждение, и всё, что я испытывала к ней, разбивается в прах об одну простую, чудовищную правду: моя сестра потеряла ребёнка. И часть её самой умерла вместе с ним.