Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

Глава 38

Неделю спустя

Карина

Тишина в квартире звенящая, нарушаемая только мерным тиканьем настенных часов и моим собственным, слишком громким дыханием. Я сижу на краю дивана, телефон прилип к ладони. Это уже третий звонок за сегодня. Первый был в семь утра.

Я не выдержала, проснувшись от кошмара, где в машине рядом с Софией сидела я. Второй в обед, от скуки и тревоги, заполняющей пустоту в упакованных коробках. И вот сейчас, вечером. Я набираю номер приемного покоя. Я знаю его уже наизусть.

— Добрый вечер, это… Карина. Сестра Софии. Как… она?

На той стороне слышен легкий вздох. Медсестра, должно быть, уже узнала мой голос.

— Я понимаю, вы волнуетесь, — ее голос мягкий, усталый, не осуждающий. — Она в полном порядке. Насколько это возможно. Ее организм уже почти восстановился, и в скором времени ее переведут в другое отделение, где будут работать с ней уже без сильных успокоительных.

— Она поправится? — спрашиваю я, и в голове всплывают не физические травмы, а ее глаза, полные ненависти и безумия в наш с ней последний разговор.

— По-женски… врач пока не может дать точных прогнозов, — медсестра делает паузу, тщательно подбирая слова. — А что касаемо проблем другого плана…, — она не называет диагноз, но я все понимаю. По тому, что сказал наш психолог. По тому, как выглядят теперь врачи, когда речь заходит о ее психическом состоянии. — Там дела обстоят сложнее. Ситуация серьезная. Я предполагаю, что ей предстоит долгое лечение в специальном учреждении.

Специальное учреждение. Не клиника. Не санаторий. Учреждение. Слово звучит холодно и окончательно.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Не за что. Всего хорошего.

Я сбрасываю вызов и зажмурившись, откидываюсь на спинку дивана. Ощущение, будто я выжата досуха. Это не облегчение. Не печаль. Это пустота, в которой плавают осколки жалости и какой-то бесконечной усталости.

— Ну, что? Как она? — Женя выходит из спальни, держа в руках последнюю, маленькую коробку с книгами. Его лицо спокойное, но глаза внимательно сканируют меня.

— Всё так же, — говорю я, и голос звучит ровно, почти безэмоционально. — За ней сейчас наблюдают. А потом они… они сказали, что переведут ее в другое учреждение.

Он молча кивает, опуская коробку на пол возле остальных. Стопка наших вещей выросла почти до потолка. Наша с ним квартира, некогда уютное, пропитанное нашими историями гнездышко, теперь похожа на склад.

Книги, посуда, вещи… все это упаковано, подписано и готово к отправке. Пустые полки зияют, как черные дыры, поглотившие нашу прошлую жизнь.

— Ты собрала все свои вещи? — спрашивает он, хотя прекрасно видит мой собранный чемодан у двери.

— Да, — киваю я, оглядывая комнату. — Я уже сообщила юристу, что ее услуги нам больше не нужны.

Даже странно произносить это вслух. Та самая битва, ради которой мы искали самого крутого специалиста по “нестандартным случаям”, оказалась ненужной.

Сама судьба вынесла вердикт, куда более суровый и неоспоримый, чем любой суд. Тест на отцовство теперь не имеет никакого значения. Для полиции и гражданского суда наша история превратилась из уголовного дела в медицинскую и семейную трагедию. Которая их больше не касается.

Мы проговорили с Женей все у психолога. Часы, проведенные в уютном кабинете с мягким светом и запахом лаванды, где выворачивали наизнанку нашу боль, злость, взаимные претензии и тот чудовищный груз вины, что я тащила на себе.

И я наконец-то, по-настоящему, кожей и сердцем поняла, что виновата во всем случившемся не я. Не моя ревность, не мое расследование, не мой последний разговор.

Врачи и наш психолог объяснили то, что мы отказывались видеть. Психические отклонения Софии, патологическая зависть, нарциссические черты и склонность к разрушительным поступкам… все это шло далеко из детства. Мы с Женей стали лишь триггером, катализатором, который обострил болезнь до предела. До той самой пьяной поездки.

Я смотрю на его профиль, пока он проверяет, плотно ли заклеена очередная коробка. И задаю вопрос, который крутится у меня на языке уже несколько дней, выжигая изнутри.

— Жень… ты не жалеешь, что твой ребенок…, — я не могу договорить. Слова застревают в горле, превращаясь в комок.

Он оборачивается. Подходит ко мне, садится рядом, берет мои холодные руки в свои теплые ладони.

— Карин, — говорит он тихо, но очень четко. — Я уже говорил, но повторю еще раз. Во-первых, это не совсем мой ребенок. Его вообще не должно было быть. Он был зачат через обман, кражу и злой умысел. Его зачатие — это акт агрессии против нас. Во-вторых, ребенок — не игрушка. Он умеет чувствовать. Он должен быть желанным и любимым. То, что произошло…, — он на секунду замирает, и я вижу, как по его лицу пробегает тень настоящей, глубокой боли, не для меня, а для той несостоявшейся жизни. — Мне безумно его жаль. Невыразимо жаль. Но, значит, такова судьба. Он не должен был появиться на свет, и так оно и вышло. Судьба, Всевышний, Вселенная… я не знаю, как это назвать. Но, по всей видимости, если кто-то не пришел в этот мир, значит, ему не суждено здесь оказаться. Еще не настал его час.

От его слов все внутри разрывается на части. Горечь, сострадание, абсурдная несправедливость всего этого. Но он, наверное, прав. Не в том смысле, что это “к лучшему”. А в том, что все приходит в свое время и тогда, когда должно. Этот ребенок был зачат во тьме, и во тьме же его путь прервался, не успев начаться. Это ужасно. Но это факт.

— Давай, — говорит он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Собирайся. Нас уже ждут грузчики.

Я смотрю на коробки. Решение переехать было не спонтанным. Оно вызревало медленно, как тяжелая болезнь, а потом пришло как диагноз. Нам это необходимо.

Врачи Софии и наш психолог были единогласны. Нам нужно уехать. Сменить место жительства. Не сбежать, а уберечь. Уберечь себя от постоянных напоминаний, от призраков, которые бродили по этим комнатам. Уберечь в будущем и Софию, если она когда-нибудь выйдет из учреждения, от соблазна найти нас, от срыва при виде нашего благополучия.

Здесь, в этих стенах, все напоминает о пережитом ужасе. О лжи, о той записи, об участке, запахе больницы и тихом голосе медсестры, сообщающей о всей “серьезности ситуации”.

Я вкладываю свою руку в его. Она все еще слегка дрожит.

— Я готова, — шепчу я.

И это правда. Я готова к тому, чтобы сесть в машину и уехать в новый город, в пустую, незнакомую квартиру, которую мы сняли по фото. Готова начать все с чистого листа, где на стенах нет теней прошлого.

Я еще не до конца отпустила случившееся. Где-то в самом глухом подвале души все еще живет маленькая девочка, которая считает, что должна была уберечь, предвидеть, остановить. Но я уже на пути к исцелению.

И этот путь начинается не здесь. Он там, за дверью, за пределами этого города, вместе с человеком, чья рука твердо держит мою.