С топором на неприятности

Глава 23

Джуд

Мила полулежала, обложенная подушками, как на троне, волосы растрёпаны, щёки пылают.

Я никогда не видел ничего прекраснее.

— Ты, конечно, умеешь сносить девушке крышу, лесоруб.

Улыбка сама растянулась до ушей, и я даже не пытался её скрыть. У этой женщины был потрясающий рот. Я лежал рядом, подложив руку под голову, и смотрел в потолочный вентилятор, позволяя себе просто... быть. Жизнь в последнее время пошла наперекосяк, но это — определённо приятное отклонение от курса.

Оставался только один вопрос: когда мы можем повторить? И можно ли продлить это удовольствие на неопределённый срок?

Я уже открыл рот, чтобы предложить это вслух, но она опередила.

— Хочу прояснить, — сказала она медленно. — Это был секс на фоне опасности.

У меня всё внутри сжалось.

— Прости, что?

— Я уже была в такой ситуации. Адреналин зашкаливает, мы застряли вместе, бежим от плохих парней — идеальный коктейль для бурного секса. Поверь, в зонах боевых действий трахаются как кролики.

Я резко сел, поправляя очки. Адреналин? Да. Только не тот, о котором она говорила. Меня обдало холодом.

— Сколько их было? — выпалил я. Желчь подступила к горлу. Услышать, что то, что между нами только что произошло, она назвала просто «трахом», — это сильно било по самолюбию. — Ну… таких вот... секс-на-адреналине? Это у тебя что, обычное дело?

Она тоже села. Грудь у неё подпрыгнула и мозг у меня отключился.

— Только попробуй назвать меня шлюхой, — ткнула она мне в грудь пальцем, губы скривились. — Говорит тот, кто сам музыкант, с томным взглядом и татуировками с поэзией!

Чёрт. Что со мной? Я ведь не дикарь. Не осуждаю людей. И не хотел намекнуть, что она сделала что-то не так. Но одно упоминание о других мужчинах и у меня перед глазами вспыхнуло красное.

— А ты, — продолжала она, снова тыкая в грудь, — более шлюховат, чем серые спортивные штаны, так что молчи уж.

Я поднял руки.

— Я не осуждал. Честно. Просто... чуть-чуть приревновал. — В отчаянии, пытаясь её успокоить, я поцеловал её в шею. — Прости, Беда. Я пьян. Тобой. Твоим запахом, вкусом твоей кожи. Не суди строго за то, что я говорю в таком состоянии.

Мои руки уже действовали сами по себе — сжимали её грудь.

Она вздохнула, откинула голову на изголовье.

— Ты, конечно, умеешь извиняться.

С улыбкой я обхватил её за шею и снова поцеловал.

— Разве можно винить парня за то, что он хочет большего, чем одну ночь?

Она подвинулась ближе, предоставляя мне полный доступ к своему телу.

— Я не даю долгосрочных обещаний, Джуд. Жизнь слишком нестабильна. Особенно сейчас.

Я ответил лишь глухим «м-м», захватывая губами её сосок — посасывая, обводя языком, покусывая.

Да, возможно, это и правда был секс на фоне опасности. Да, завтра наш мир может рухнуть.

Но именно поэтому мне и хотелось её сильнее. Настоящая связь. Что-то, за что можно держаться, когда всё рушится.

— Единственное обещание, которое я тебе даю, — довести тебя до оргазма столько раз, сколько смогу. — Я поцеловал её в грудь, потом перешёл ко второму соску.

Она вскрикнула и схватила мой член — твёрдый, пульсирующий, готовый.

— Вот это мне нравится, — прошептала она.

Было уже за полночь, когда я в последний раз выпустил Рипли и разгрузил посудомоечную машину. Мила спала без задних ног, а я — ни в одном глазу. Всё тело гудело, зудело, хотелось двигаться.

Смотреть, как она спит, я мог только до определённого момента. Уже чувствовал себя извращенцем. Ещё чуть-чуть и я бы себя возненавидел.

К тому же нужно было занять руки, чтобы хоть как-то осмыслить, что между нами произошло.

Я поступил импульсивно. Последовал не за разумом, а за инстинктом.

Чёрт. Даже не за инстинктом. За членом. И это привело к потрясающим последствиям. И всё же я сомневался. Одной ночи с Милой было слишком мало.

Я знал это по собственному опыту. Год назад у нас уже была одна ночь, и я не переставал думать о ней с тех пор.

Как, чёрт возьми, я вообще мог подумать, что смогу её забыть?

Особенно теперь, когда я её узнал. Когда держал в объятиях.

Её слова до сих пор саднили. То, что происходило между нами, было совсем не похоже на мимолётную интрижку. Это было по-настоящему. Это было страшно. Это было красиво.

Но стоило мне только это осознать, как она тут же опустила меня с небес на землю.

Хотя она заснула в моей постели, я понимал, что спать мне, скорее всего, придётся на диване. Я залпом выпил стакан воды и посмотрел в окно, радуясь хотя бы тому, что она не пыталась перебраться на диван.

У нас был устоявшийся ритуал. Она засыпала здесь, уверяя, что так ей удобнее. А когда отключалась, я подхватывал её и переносил в постель, подкладывая подушку под плечо.

Раньше мои вечера были простыми: работа, пробежка с Рипли, чтение, гитара. Всё размеренно, спокойно.

Теперь всё перевернулось.

Весь день я ловил себя на мысли, что хочу домой. К ней.

Стало привычкой покупать в городе мелочи — еду, нужные вещи, книги — для неё.

Моя обычная рутина рухнула к чёрту. Хорошо хоть Рипли не забывала напомнить, когда ей нужно было выйти. Я стал рассеянным.

Это было странно. Я жил по графику. Любил простоту: знать, что и когда делать.

Но Мила всё изменила. Она не была ни ураганом, ни торнадо. Нет, она — своя собственная погодная система: непредсказуемая, изменчивая, за которой нужно было следить, чтобы не попасть в беду.

И я начинал понимать, что именно этого мне не хватало. Почему, несмотря на сопротивление, всё раньше казалось пустым, плоским.

Я впустил Рипли в дом, всё ещё погружённый в свои мысли. Поставил стакан в посудомойку и тут Мила закричала.

Этот крик заставил моё сердце оборваться. Я метнулся в спальню. Распахнул дверь, и Рипли юркнула мимо меня. Мила была в постели, глаза закрыты, вся в слезах, дергается.

Рипли закружилась, поскуливая.

Я опустился на колени рядом и обхватил лицо Милы ладонями.

— Проснись. Тебе снится кошмар.

Она продолжала всхлипывать, шепча «пожалуйста, пожалуйста» снова и снова.

Я осторожно потряс её за здоровое плечо.

— Мила. Очнись.

Наконец её глаза распахнулись. Она резко села, тут же вскрикнула от боли и схватилась за травмированную руку.

— Что случилось? — выдохнула она.

— Думаю, тебе нился кошмар.

Она кивнула:

— Меня сейчас вырвет.

Я начал водить ладонью по её спине, чувствуя, как пропиталась потом ткань. Сон был страшным. Она вся была мокрая.

— Я принесу воды. Постарайся дышать.

Когда я вернулся, сел на край кровати. Руки дрожали, пока я протягивал ей стакан. Мысль о том, что ей угрожала опасность, пусть даже только во сне, выжгла мне все нервы.

— Они меня нашли, — прошептала она, вытирая рот. — Здесь. Мне приснилось, что они нашли меня. И тебя. — Она покачала головой. — Это был ужас.

Мы молчали. Страшная возможность повисла в воздухе.

Я не выдержал.

— Они тебя не найдут, — сказал я с уверенностью, которой не чувствовал. — Они думают, ты уже в другой стране.

— Да. Но что насчёт мамы? Хьюго? Тебя, твоей семьи? Это уже не только про меня.

По спине пробежал холодок. Она права. Мы не сможем вечно прятаться в этом пузыре.

— Я знаю, тебе страшно. Мы справимся…

— Нет, — перебила она. — Мне нужно уйти. Пока я здесь, ты в опасности. А я слишком тебя люблю…

— Я справлюсь, — заверил я её, осторожно забирая стакан. — Я хочу, чтобы ты осталась.

Она затаила дыхание.

— Правда?

В тусклом свете луны, с глазами, ещё мокрыми от слёз, она выглядела такой беззащитной, почти детской.

— Да, Мила. Я хочу, чтобы ты осталась. Мы почти всё выяснили. И пока это не случится, я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности.

Она прижалась ко мне щекой и выдохнула.

— Когда я была маленькой и мне снились кошмары, — сказала она, — папа выводил меня на улицу смотреть на звёзды. Это напоминало, что наши проблемы ничтожны перед масштабами Вселенной. Это успокаивало, понимаешь? Давало ощущение масштаба, перспективы.

— Тогда одевайся.

На улице было ниже нуля, но я был готов на всё, лишь бы прогнать её страх.

Мы закутались потеплее, и я устроился в кресле на заднем дворе, усадив Милу к себе на колени. Вместе мы смотрели в небо, на звёзды, на тусклую луну над головой.

— Я тоже так делал, когда был в командировках за границей. Выходил ночью и смотрел в небо. Это помогало почувствовать связь с домом. С семьёй.

Мы сидели, прижавшись друг к другу, греясь.

Я не сдержался и зевнул. Она поднялась.

— Спасибо. А теперь пойдём-ка спать, здоровяк.

Я нехотя поднялся, потянулся, засунул руки в карманы куртки и тут понял, что забыл надеть перчатки. Сжал пальцы в кулаки и тут один кулак наткнулся на что-то металлическое.

Чёрт.

Я вытащил флешку из кармана.

— Это что?

— Совсем забыл. Ноа отдал мне это сегодня. Не сказал, что на ней, но уверял, что это нам поможет.

Её глаза расширились, когда я протянул флешку.

— Улики?

— Надеюсь.

Она легонько стукнула меня по плечу, скривившись.

— У тебя были важные улики, а ты мне не сказал?!

— Прости. — Я сморщился, подняв руки. — Я хотел сразу рассказать, но... отвлёкся.

Она рассмеялась и похлопала меня по груди.

— Ладно. Прощаю. И вообще, самый быстрый способ получить прощение — это оргазмы.

У меня внутри вспыхнула надежда.

— Принято.

— А теперь спать. Утром всё и посмотрим.

Когда мы устроились, она — среди подушек, я — на боку, не решаясь дотронуться, чтобы случайно не причинить боль, Мила поглядела на Рипли, которая стояла на страже у двери, и похлопала по матрасу.

— Иди сюда, девочка.

Рипли склонила голову и посмотрела на меня. Я приучил её не залезать на кровать. Она целыми днями бегала по лесу, и, хоть я её регулярно мыл, полностью избавиться от грязи на лапах было невозможно. Эта кровать — моё убежище. А у неё было своё — очень недешёвая ортопедическая лежанка от L.L. Bean на другом конце комнаты.

— Всё в порядке, девочка, — прошептала Мила. — Он у нас добряк, не прогонит. Прыгай.

Рипли не потребовалось повторять дважды. Одним плавным движением она запрыгнула на кровать, дважды обернулась и устроилась у Милы у ног.

— Умница. Я тебя люблю, Рипли, — Мила погладила её по шерсти и улыбнулась мне. — Она лучшая собака.

Я прищурился. Это исключение из правил и Рипли это знала.

— Терпимая.

— Спасибо вам обоим. За то, что я больше не чувствую себя одинокой.

Потом она подтянула меня ближе и положила мою руку себе на талию. Я обнял её, пока она засыпала. Чёрт, как же хорошо было её держать. В своей постели. В своих объятиях.

Но я прекрасно понимал: надеяться, что это повторится, — ошибка.