Глава 25

Хоть и отошел Форс от настоящих, «крутых» дел, хоть и понимал, что никогда больше к ним не вернется, но иногда его все же тянуло, по крайней мере, к имитации прежней лихой жизни. Тем более сейчас, когда вновь началась возня вокруг той самой кассеты, что стала причиной гибели Максима и Светы.

За год боль утраты немного стерлась, обесцветилась. Вот и подумалось Форсу, а почему бы не пригласить в гости Тамару?.. Вот уж и стол накрыт. Классический вариант: шампанское, фрукты, шоколад. Два фужера, разумеется. Призывно зазвучал дверной звоночек. И Леонид Вячеславович с юношеской легкостью побежал к входной двери. И тут же застыл в легком удивлении:

— Подождите. Что происходит? В чем дело?

В прихожую в нитяных перчатках и с большой папкой вошла Алла Борисовна. Форс одно время, сразу после аварии, часто сталкивался с ней, но потом совершенно забыл о тех встречах.

— Вы кто? И по какому праву, можно сказать, врываетесь в мой дом?!

Алла с усмешкой посмотрела на стол.

— Я вижу… вы гостей ждете? Похоже, даму…

— Да. И представьте не вас. А потому говорите, что вам надо и быстренько уходите.

Алла поставила свою большую папку у стеночки.

— А вы не торопитесь. Я думаю, что, когда вы узнаете, зачем я пришла, вы уж точно не станете меня торопить.

— Каково! Послушайте… У меня слишком мало времени. Если кому-то из ваших родственников или знакомых нужен адвокат, то я пока не практикую. У меня в данный момент небольшой творческий отпуск.

— У юристов бывают отпуска? Творческие??? — ехидно спросила Алла.

— Да. Представьте себе…

— Ладно, не будем отвлекаться. Тем более что моему сыну адвокат уже никогда не потребуется.

Повисла пауза. Форс внимательно посмотрел на Аллу, что-то припоминая:

— Вы-ы-ы?..

— Да! Я — мать убитого вами Максима Орлова.

— Что?

— Вы убили моего сына.

— Простите, запамятовал… Как вас зовут?

— Алла Борисовна.

— Алла Борисовна?.. Знакомое имя. Где-то я его слышал… Черт, сейчас не вспомню… Вы-то сами понимаете, что говорите. Неужели вы не в курсе, что вместе с вашим сыном в аварии погибла девушка?

— Да. Я в курсе… И я даже знаю, что это ваша дочь.

— Правильно. Это была моя дочь… Моя единственная дочь, вынашивавшая моего внука. — На глаза Форса навернулись слезы, совершенно искренние.

Но Алла им не поверила.

— Прекратите эту дешевую мелодраму!

Леонид Вячеславович взял себя в руки, напрягся, дал слезам высохнуть.

— Увы, увы… Это не дешевая мелодрама, это высокая трагедия. Я прекрасно понимаю, какую боль принес в вашу семью, потому что сам испытываю то же самое.

Но Алла смотрела на Форса с прежним презрением.

— Поверьте, Алла Борисовна, легко отдавать приказы убить человека. Но когда ты виновен в гибели собственного ребенка — это… это невыносимо.

— Не пытайтесь меня разжалобить.

— Я и не пытаюсь. Я только хочу, чтобы вы меня поняли. Так же, как я понимаю вас.

— Бросьте. Поздно! Мне уже ничего не надо понимать! Вы решили, что мне нужно ваше раскаяние? Да? Идиот! Я не верю в раскаяние людей, подобных вам. Я пришла к вам совсем с другой целью. Глупо выслушивать ваши исповеди и рассказы о том, как вы страдаете после смерти вашей дочери. Я пришла, чтобы отомстить за смерть своего сына.

— Да? И что же вы намерены делать?

Алла достала пистолет и направила его на Форса.

— Я намерена убить вас.

* * *

Обстановка в конюшне была совершенно идиллическая. Кармелита возилась с сеном. А Сашка ремонтировал одно из седел, приговаривая:

— В нашем деле главное, чтобы не только седоку было удобно в седле, но и лошади удобно под седлом…

— Что-что, Сашка? Я не поняла, ты мне это сейчас сказал?

— Да.

— Кому ты рассказываешь? А я и без тебя все это прекрасно знаю. Можешь спросить у моей Звездочки. Ты лучше вот что скажи: почему все цыгане пошли в театр, а ты сидишь здесь, в конюшне.

— Настроения нет, вот и не пошел. И потом, как я лошадей без догляда оставлю? А вот ты бы сходила, что ли…

Кармелита задумалась. Она уже привыкла отбиваться от призывов близких людей вести образ жизни более светский, чем это возможно в конюшне. Но тут Сашка поймал какую-то очень верную интонацию: не прямой призыв, а как бы рассуждение:

— Посмотрела бы как там, что… Разве тебе не интересно, какое представление Миро сделал с детишками. Да и дети тебе обрадуются. Уж начнут щебетать да ластиться.

— Может, и вправду сходить? — спросила Кармелита сама себя.

И Сашка сказал едва слышно, боясь спугнуть удачу:

— Сходи-сходи…

Кармелита тряхнула головой с пышными волосами и приняла окончательное решение:

— Сашка, так, значит, ты сам точно не хочешь пойти в театр и посмотреть представление?

— Точно.

— Но почему? Да и вообще… Сам-то ты почему не поешь там, ведь еще совсем недавно тебе так нравилось выступать…

— Хе!.. — воскликнул конюх с усталостью звезды уровня Лучано Паваротти. — Ты знаешь, я понял, что лошади все-таки ближе мне, чем театр. Они меня всегда правильно понимают и оценивают. А зрительская любовь такая переменчивая…

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Мне работать надо. Ты же иди, а то опоздаешь. Много чего пропустишь. Кстати там не только дети, там еще кое-кто выступает, кто к цыганам никакого отношения не имеет…

— Кто?

— А ты вот сходи, и сама все увидишь.

— Заинтриговал ты меня, Сашка, — сверкнула глазами Кармелита. — Ну я пошла.

— Иди-иди.

Кармелита вышла из конюшни. Сашка посмотрел ей вслед с довольной улыбкой. Вот так-то, учитесь! Ни Астахов, ни Баро так и не смогли вытащить дочку в город, на какое-то развлечение. А Сашка-Кружка чуть ни с первой попытки сумел это сделать. Он и сам с радостью пошел бы на это представление, да только есть одна причина, есть…

Да ладно, пустое это все. Работать надо!

* * *

Соня с Антоном хорошо придумали, объединив выставку со спектаклем. Вместо того чтобы бесцельно ходить по фойе в ожидании представления, люди рассматривали картины художницы, жизнь которой оборвалась на взлете. И каждый находил в ее полотнах что-то свое. И понимал, что, пожалуй, как-нибудь потом непременно нужно будет заглянуть на эту уникальную для Управска выставку еще раз.

Астахов смотрел на Светины картины, как коллекционер, то есть истинный ценитель. Он подходил к полотну совсем близко. Потом отходил мелкими шажками, периодически останавливаясь и ловя тот момент и то расстояние, на котором мазки, вблизи казавшиеся бесцельными, превращаются в высокое искусство.

Так во время одного из таких «отходов» он столкнулся с Зарецким. Впрочем, столкновение оказалось вполне дружеским.

— Здравствуй, Коля!

— Здравствуй, Рамир.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что привел сюда. Я ведь сначала думал прийти только к самому представлению. А здесь, действительно, очень хорошо. Светины картины — это, это… Даже не знаю, как сказать…

— Ладно, можешь не говорить. Главное — смотри. Но я был уверен, что ты не пожалеешь… — довольно произнес Астахов.

Идя на выставку, Зарецкий пообещал себе, что на этот вечер совсем забудет о работе. А тут вдруг не удержался. Сказал, тяжело вздохнув:

— Послушай, Коля. А все-таки, может, мы поторопились, договорившись со взрывниками?

— Да нет. Нормально. Мы же все просчитали. И к тому же, я думаю, эти катакомбы в любом случае надо уничтожить.

— Вот тут я согласен. На все сто! Ты знаешь, как вспомню, что там была Кармелита в плену, связанная. И Розаура там погибла. В общем, недоброе место, злое.

— Я тоже так считаю, поэтому не переживай. Все будет хорошо.

* * *

Если бы больничные стулья могли говорить, то они бы рассказали такого, после чего все душещипательные истории, придуманные сентиментальными писателями да поэтами показались бы мелкими и не заслуживающими внимания.

Люцита сидела на старом, изрядно потертом стульчике напротив палаты Рыча и напряженно смотрела на дверь. Как будто загипнотизированная ее взглядом дверь открылась. Из нее вышла медсестра. Люцита тут же встала, подошла к ней.

— Простите… Как Богдан? Ему уже лучше?

— Извините. Пока ничего определенного сказать не могу. Он все еще без сознания.

— Разрешите мне к нему пройти.

— Да вы что?! Я же вам сказала: он без сознания. И потом, после операции на сердце к больным категорически запрещены посещения.

— Мне только посмотреть на него… Я тихонечко…

— Нет-нет-нет. Вот когда его состояние стабилизируется и не будет критическим, тогда и насмотритесь. А сейчас извините…

— Неужели вы не понимаете, что я люблю его. Поймите, я нужна ему! Нужна. И он мне очень нужен! Но неужели у вас нет сердца?!

— Есть. И у любимого вашего…

— Он не просто любимый, он мне муж!

— Хорошо, у мужа вашего тоже есть сердце. Причем больное. Потому я вас и не пускаю. Неужели вы этого не понимаете?

— Понимаю. Потому и говорю, что я тихонечко. Мне только взглянуть на него… Я там даже слова не скажу…

Сестра засомневалась: что ж, если человек так себя изводит, пожалуй, пустить посмотреть, действительно, можно. А Люцита, почувствовав слабинку, начала упрашивать с удвоенной силой:

— Я вас очень прошу… Пожалуйста… Ведь если он без сознания, то даже не узнает, что я была в его палате. Пропустите меня к нему…

— Хорошо. Только недолго.

— Спасибо!

…Люцита посмотрела на бледное, с заострившимися чертами лицо Богдана, вслушалась в тихое, ровное дыхание. И ей стало легче. Теперь опять можно бесконечно долго сидеть на том же стульчике, ждать следующих новостей.

* * *

Вталкивая пьяного Игоря в номер, Тамара специально так рассчитала, чтоб он слегка ударился лбом об угол шкафа.

— Ой! — взвыл он. — Ты чего? Больно же! Да что вы все сдурели! Аккуратней. Шкафов тут понаставили!

— Ничего. Перетерпишь, перетопчешься. Лучше расскажи, почему я тебя должна подбирать где попало?

— Ну-у-у…

— Нет! Ты мне объясни, как ты мог напиться до такого состояния, чтобы уснуть в номере у этой дуры?!

— Ну извини, случайно все вышло, извини…

— Случайно. Ты что, забыл, какой сегодня день?

— Нет. Помню… А какой сегодня день?

— Либо мы раз и навсегда распрощаемся с нашими деньгами и хорошей жизнью, либо…

— Тьфу, черт! Точно. Вспомнил! Понял. Ладно, хватит… Не такой уж я и пьяный, как тебе кажется.

— Игорь, учти, еще раз увижу с Олесей… Убью… Понял?

Он усмехнулся.

— Знаешь, а даже приятно. Ты меня всерьез ревнуешь, что ли?

— Ревную, ревную.

— Томочка, было бы к кому, — сказал Игорь игриво и сделал шаг к Тамаре.

— Стоять, стоять, спокойно. Нам дело делать надо, а ты невменяем.

Улыбка сошла с его лица.

— Я в порядке. Все под контролем. Сейчас приму душ, а потом поедем на конюшню.

Игорь ушел в ванную комнату. А оттуда вернулся почти нормальным.

Тамара внимательно всмотрелась в него. И только убедившись в его вменяемости, заговорила:

— Значит, так: все должно выглядеть как несчастный случай. Пожар должен быть случайностью.

— Да не волнуйся, кто там потом будет разбираться! Сгорела конюшня, ну и сгорела.

— Перестань. Не неси глупость! Это же дочь Зарецкого! Лучше верхний ящик стола открой.

— А?

— Верхний ящик, говорю, открой.

— Извини, вода в ухе.

Игорь открыл верхний ящик тумбочки, достал из него склянку с прозрачной жидкостью.

— Ого! Не понял. Что это?

— Хлороформ.

— Зачем он мне? Как ты видела, сон у меня отличный.

— А я тебе говорю — бери.

— Для чего. Дубьем по башке, и порядок.

— Что ты! Ни в коем случае не вздумай ее ударить чем-нибудь тяжелым по голове.

— Она же все равно сгорит! Какая разница?!

— А экспертиза?! Вдруг потом установят, что перед пожаром ее оглушили? Дальше. Когда конюшня начнет гореть, сразу же уходи.

— Ты так говоришь, словно инструктируешь.

— Так оно и есть. Неужели ты думал, что я буду вместе с тобой на этой конюшне?

— А разве нет?

— Нет. Это все сделаешь только ты. Ты один.

— Не понял! А ты?

— А я довезу тебя до нужного места, высажу недалеко от конюшни и поеду в театр.

— В театр? Зачем?

— Так нужно для нас обоих.

— Не считай меня идиотом. Алиби себе готовишь?

— Можешь считать, что да.

— Нормально. Моими руками хочешь убрать Кармелиту, а сама чистенькой остаться? Если ты не поедешь, то я отказываюсь поджигать конюшню.

— Игорь, не валяй дурака! Мы с тобой так крепко спаяны, что если один засыплется, то и второй пропадет. Зачем нам вдвоем бегать вокруг конюшни? Чтобы, извини за каламбур, спалиться?! Вся эта цыганщина, кроме Кармелиты, наверняка попрется в театр. Я буду контролировать ситуацию там. Понятно?

— Так бы сразу и сказала. Теперь понятно.

* * *

Прошло уже довольно много времени после того, как Тамара вытолкала Игоря. А Олеся все сидела и не знала, что делать. Сначала она почти до конца убедила себя, что все сказанное Игорем — ерунда, пьяный бред, на который не стоит обращать внимания.

«Нужно успокоиться, прилягу на кровать», — решила Олеся. Она легла, расслабилась. Закрыла глаза. Но заснуть не могла. И тут в голове начала прокручиваться одна и та же страшная картина. Коля, ее Коля, он идет куда-то. А за ним крадется Игорь с ножом и Тамара с топором. Олеся отмахивалась от этого видения, как от надоедливой мухи. Но в конце концов поняла, что отделаться от него так просто ей не удастся.

Она вскочила с кровати, подошла к окну. И вдруг увидела, как за угол дома свернули пара, мужчина и женщина, со спины очень похожие на Игоря и Тамару. Правда, ножа и топора в руках у них не было, но все же. Что, если они действительно замыслили что-то страшное?..

Да нет, ну глупости. Даже не факт, что это были именно Игорь и Тамара. Она могла обознаться — она ведь видела парочку всего лишь какую-то секунду. Может, они сейчас спокойно сидят в своем номере! Что ж, если так, все очень легко проверить.

Олеся набрала их номер телефона. Никто не поднимал трубку. Тогда она позвонила этажной:

— Алло, алло, девушка, здравствуйте. Скажите, пожалуйста, а в 64 номере кто-то есть?

— Минуточку. Сейчас посмотрю… Нет, вы знаете, никого. А, вспомнила. Буквально только что они сдали ключ и ушли…

Все ясно. Значит, это была именно эта ужасная парочка. И они куда-то ушли. А ведь совсем недавно Игорь лыка не вязал. Но Тамара подняла его, привела в чувство и увела куда-то.

Нет! Теперь уж точно нельзя сидеть дома. Нужно разыскать Кармелиту и Астахова… Нет, не так, сначала Астахова, потом Кармелиту. Им явно угрожает опасность.

Коля, Коленька, я спасу тебя!

* * *

Люцита как будто срослась с больничным стулом. Но вдруг в какой-то момент она дернулась и сразу проснулась. Там, внутри, в палате, в которой лежит Богдан, что-то происходило. Но что? Девушка закрыла глаза и посмотрела сквозь стены внутренним взглядом. Так вот оно что! Именно сейчас душа Богдана без всякого участия тела и разума решает, оставаться ли здесь на земле или покинуть ее.

Нужно помочь с выбором.

Люцита подошла к двери решительно открыла ее, потом отворила следующую дверь и оказалась в Богдановой палате. Он лежал на кровати с закрытыми глазами. Люцита склонилась над ним. Заговорила страстным шепотом.

— Не оставляй меня. Слышишь? Не оставляй меня одну. Я тебя все равно не отпущу… Я не отпущу тебя.

Она помолилась. Потом начала описывать над его телом большие круги. С каждым оборотом круги становились все меньше. И вот, наконец, руки ее остановились в двух нужных, только ей известных точках. Богдан открыл глаза и даже попытался улыбнуться ей:

— Ты?

— Я! Только не вставай, слышишь, лежи тихонько. Тихо… Наконец-то ты ко мне вернулся. Теперь уж точно все будет хорошо…

Загрузка...