Глава 2

Первое время после того, как беглый любовник вернулся к Тамаре, Игорь вел себя тише воды и ниже травы. Носков явился ободранным котом, мокрым и несчастным, — и старая хозяйка вновь пригрела его. Так что поначалу Игорь только нежно и благодарно мурлыкал Тамаре, ластился к любовнице, как к хозяйке.

Но шли дни, недели, месяцы. Нежность и благодарность Игоря к Тамаре постепенно таяли. А тут еще и пошли по Управску разговоры, что до возвращения Игоря Тамара сама была кошкой, нашедшей себе в лице Форса доброго хозяина. Со временем эти слова стали, наконец, доходить не только до слуха Игоря, но и до его сознания.

И вот случилось то, что и должно было рано или поздно случиться, — Игорь устроил Тамаре сцену. Да, конечно, сцены чаще устраивают мужчинам женщины. Но, поди ж тут разбери, кто был больше мужчиной в этой странной, но такой долговечной паре?

К тому же Тамаре, как всегда, было что ответить Игорю:

— Это ты виноват! Ты! Ты бросил меня с сыном — оставил без денег! И что же мне оставалось делать? Что?!

Впрочем, и Игорю, как обычно, было что ответить Тамаре.

— Так, значит, это снова я такой плохой? Что, может быть, и Форса тебе в любовники тоже я выбрал?

— Заткнись!

— Я, по крайней мере, был тебе верен, понятно?!

— Что? Ты украл у нас с Антоном деньги, бросил нас на дороге без копейки — и ты еще смеешь говорить о какой-то верности?! Да ты бы не вернулся, если б у тебя хоть что-то осталось! А что было мне делать без денег и с сыном на руках?!!

В эту секунду Тамара и сама верила в то, что Антон, как маленький ребенок, оставался целиком и полностью на ее попечении. И она кинулась на Игоря с кулаками, как на жестокого обидчика. Но тот схватил ее за руки и, как не раз уже бывало, успокоил в своих объятиях.

Тамара, эта вроде бы неглупая женщина, опять — в который уже раз! — поверила Игорю, поверила после всех его маленьких и больших обманов. Наверное, это тоже было одним из вечных проявлений того загадочного чувства, которое называют любовью…

— Тихо, тихо, тихо… — уговаривал Игорь свою женщину, крепко сжимая ее руками. — Ну хватит… Ты же знаешь, Томочка, я всегда к тебе возвращаюсь.

— Понимаешь, — Тамара и вправду успокоилась, — мы остались без гроша. Я должна была найти деньги, чтобы выжить! А никто, кроме Форса, не помог бы мне. Понимаешь? — Она уже почти оправдывалась перед Игорем.

— Все, все, успокойся… Вот, посмотри. — И он достал маленькую стеклянную баночку с каким-то серым порошком.

— Что это?

— Яд. Ты ведь хотела избавиться от Кармелиты раз и навсегда? Хотела, чтобы астаховское наследство досталось не ей, а Антону, и не часть, а все? Хотела? Ну так вот — я ее отравлю!

* * *

На этот раз Соня и Миро встретились случайно. Соня пришла к Кармелите, Миро — к Зарецкому, но ни той, ни другого дома не оказалось — они были в милиции. Миро пошел на конюшню проведать Торнадо и пригласил Соню с собой.

— Хороший мой… — говорил молодой цыган, обнимая Торнадо и трепля его гриву. — Плохо тебе? Потерпи, потерпи — все будет хорошо…

Конь доверчиво стал тереться мордой о руку хозяина.

— Ты с ним прямо как с человеком разговариваешь, — сказала Соня, подходя поближе.

— А ты знаешь, он у меня очень умный — все понимает. Мне вообще иногда кажется, что лошади умнее людей.

Соня недоверчиво улыбнулась, но Миро горячо продолжал:

— Ты не поверишь — они ведь все чувствуют, все! Только говорить не умеют.

Девушка тоже осмелилась погладить Торнадо по его печальной морде.

— Ну и пусть не говорят. — Она смотрела коню в глаза. — И так все понятно.

— Знаешь, а ты ему понравилась — он ведь у меня, вообще-то, с характером, чужих к себе и близко не подпускает, а тут… Странное дело.

— Миро, а ты хотел о чем-то поговорить с Рамиром Драговичем?

— Да. Я хочу изменить жизнь нашего табора. Понимаешь, кочевать мы теперь скорее всего не будем…

— И вы хотите навсегда остаться в Управске?

— Хотим. Но для этого табору нужно построить свой дом. Чтобы в палатках не мерзнуть и у чужаков углы не снимать.

— Погоди, но ведь это же очень дорого?

— Вот об этом-то я и хотел поговорить с Баро.

— А хочешь, я помогу тебе, Миро?

Цыган посмотрел на девушку с нескрываемым удивлением.

— Соня, ты только не обижайся, но, честно говоря, я не очень-то представляю, чем ты можешь помочь. Дать нам кучу денег? Класть кирпичи и месить раствор?

— Зря ты так. Я могу помочь вам с юридической стороны. Строительство дома — это не только деньги и кирпичи. Это еще и кое-что похуже. Например: составление договоров, собирание всех нужных подписей к целой куче бумаг… Да всего сразу и не перечислишь!

— Ну ты, оказывается, голова! — Миро был приятно поражен, его вольный цыганский ум как-то не задумывался обо всех этих оседлых гаджовских проблемах и вопросах.

* * *

Из кабинета следователя Баро вывел Люциту под руку — она была белее самых белых простыней. Кармелита уже ждала их в коридоре.

— Что? Отказал? — бросилась она им навстречу.

— Да нет, дочка… — Баро хмурился. — Просто придется продать еще нескольких лошадей для того, чтобы собрать выкуп.

— Выкуп?

— Ну не выкуп — залог. Какая разница?

А ведь и в самом деле — особой разницы не было. Баро твердо знал одно — человек дороже любых выкупов, залогов, дороже любых денег. Люцита достала из карманов, из всех своих цыганских юбок целый ворох купюр, вынула последние сережки, какую-то не очень ценную брошку, несколько золотых монет со старого монисто.

— Баро, я понимаю, что это — капля в море, но я тоже хочу помочь в сборе денег.

— Люцита, оставь это себе — тебе еще пригодится. — Цыганский барон говорил горячо, но как-то неуверенно.

— Нет, Баро. Я оставила себе только обручальное кольцо да крестик. А остальное — прошу тебя, возьми, не отказывай мне.

— А откуда у тебя столько денег?

— Я продала многое из нашего семейного золота.

— Хорошо, Люцита, я тебя понимаю… — Баро принял не очень богатый взнос жены арестанта, он не мог этого не сделать. — Пойдем с нами…

— Нет. Вы идите, спасибо вам за все! А я тут останусь, вдруг еще раз посчастливится Богдана увидеть…

Баро и Кармелита только понимающе вздохнули и молча вышли из здания уголовного розыска. А Люцита устало опустилась на деревянную скамейку, смотря прямо перед собой — в крашенную масляной краской стену милицейского коридора.

* * *

Кармелита хлопотала в деннике у больного Торнадо. Расчесывала ему гриву, обнимала, целовала и все уговаривала коня хоть чуть-чуть поесть — он не брал в рот ни крошки уже два дня.

— Здравствуй, Кармелита… — В воротах конюшни неожиданно возник Астахов.

— Здравствуй…

Прав оказался покойный Максим. Время делало свое дело — отец и дочь, Астахов и Кармелита, медленно, но верно становились ближе друг другу, и девушка уже называла его на «ты».

— С ним что-то случилось? — спросил Николай Андреевич, кивая на Торнадо.

— Да вот, заболел. Ничего есть не хочет.

— Жалко его — такой красивый. А где остальные лошади — тут же целый табун был?

— В другую конюшню перевели. Отец распорядился… — Да уж, отцом Кармелита все равно называла Баро. Видно, все-таки не совсем прав был покойный Максим — не все под силу даже времени… — Отец распорядился других лошадей перевести, чтоб не заразились.

Помолчали.

— Как съездил в Лондон? — спросила Кармелита. — Удачно?

— Ну сказать, что удачно — это ничего не сказать! Великолепно! — Астахов был очень рад, что дочка перевела разговор на эту тему. Тут ему было что сказать. — Купил то, о чем полжизни мечтал!

— Поздравляю, очень за тебя рада!

— Приходи в гости — посмотришь картины, посмотришь, какое чудо я привез из Лондона!

— Спасибо, я обязательно приду. Вот только Торнадо немного поправится — и приду.

— А чем же он болеет? — И Астахов тоже погладил Торнадо по шее.

— Простыл.

— Как простыл?

— Ну а что ж, по-твоему, кони простудиться не могут? Сашка говорит — ринопневмония. Это то же самое, что у людей — воспаление легких.

— Сашка — это кто, ветеринар?

— Нет, бери выше! Сашка — это цыган, конюх, лучше любого ветеринара!

— Да, серьезно ты заболел, дружок!.. — Астахов еще раз потрепал Торнадо по холке. — Знаешь, Кармелита, я хочу немножко поднять тебе настроение. Я привез тебе из Лондона подарок.

Астахов протянул дочери маленькую коробочку — точно такую же, какую получила и Олеся.

— Ух ты! — Кармелита достала из коробочки колечко с бриллиантами.

— Нравится?

— Очень… — Но вдруг она закрыла коробочку и протянула ее Астахову обратно. — Я не могу принять такой дорогой подарок.

— Почему, Кармелита? Разве я не имею права сделать своей родной дочери такой подарок, который хочу?

Девушка ничего не отвечала.

— Кармелита, — Астахов заговорил по-другому, нежнее, искреннее, — это кольцо называется «Звезда счастья»… Я, когда его увидел, сразу же подумал о тебе. И я хочу, чтобы оно было твоим. Возьми его, пожалуйста, не обижай меня…

Девушка никак не могла решиться, но потом все же взяла подарок.

— Спасибо, — сказала она почему-то шепотом. — Если честно, то я таких красивых никогда не видела!

— Я рад, что тебе понравилось. Кармелита, я хочу, чтобы с этой «Звездой счастья» ты была счастлива! — сказал Астахов и осекся.

— Счастлива? — переспросила Кармелита. — А я уже была счастлива. Когда Максим был рядом…

— Я понимаю тебя… — старался поправиться Николай Андреевич. — Это так быстро не забывается…

— А я не хочу его забывать! И я никогда его не забуду, никогда…

На новое колечко в дрожащих руках Кармелиты капнула слеза. Заржал больной Торнадо.

— Но надо же жить дальше, дочка… — Астахов взял себя в руки и заговорил серьезно, как старший: — Надо учиться жить.

— Как? Как, если я постоянно думаю о нем? Прошел уже год, а он мне снится каждую ночь! Я вспоминаю все те места, где мы с ним гуляли, все, о чем разговаривали, — я не могу без него, понимаешь?!.

* * *

За минувший год осиротевшие дети Розауры так и не привыкли к оседлой жизни в большом, но все-таки чужом доме Баро. Хотя Земфира изо всех сил старалась заменить детям мать — она даже покрикивала на них совсем как Розаура, хотя Баро день за днем задаривал малышей игрушками и сладостями, все равно в их воспоминаниях и одновременно в их мечтах был табор. Там всегда было весело, там их теперь никто не поучал, и, когда они туда приезжали — не было для цыган более дорогих гостей.

Если случалось Миро зайти в дом к Зарецкому, дети улучали минутку и, оставшись с молодым вожаком наедине, просились обратно. Миро смущался, уговаривал их не покидать баронский дом, расспрашивал, не обижают ли их тут, — но в конце концов, и сам стал реже приходить к Зарецкому.

Иногда Баро, когда ехал в табор, брал детей с собой. И тогда начинались прыжки радости и вопли счастья. А когда надо было возвращаться обратно домой — никак не обходилось без детских слез и истерик.

Ну а когда еще и пригрело солнышко, когда зазеленела свежая трава, когда дом и двор Баро стали совсем тесными, тогда дети просто убежали обратно в табор — и возвращаться в Зубчановку не хотели уже ни за что.

Баро все происшедшее принял очень близко к сердцу. Он шел по внезапно замолчавшему дому мрачнее тучи. Он шел к жене.

— Земфира, объясни мне, почему дети решили остаться в таборе?

— Не знаю, Рамир.

— Не знаешь? Зато я знаю — это все ты, ты к ним постоянно придиралась!

— Что ты, Рамир! Я пыталась приучить их к порядку.

— Да ты не понимаешь, Земфира, что дети потеряли мать, — им нужна ласка, а не порядок!

— А ты считаешь, что детей воспитывают только лаской?

Но Баро уже не мог остановиться — он кричал на жену, не давая ей вставить ни слова.

— Почему? Почему они хотят остаться в таборе?! Молчишь?! Нечего сказать?! — Хотя Земфире было, ох, было что ему сказать, но Баро просто не давал ей это сделать. — Я слышал, как ты все время с ними разговаривала! Или, может быть, ты специально так сделала, чтобы дети Розауры ушли в табор, а?!

— Рамир, послушай себя! Что ты говоришь? Это неправда, это не так! В конце концов, это жестоко — кричать так на беременную женщину… — Еще секунду назад Земфира сама давала себе слово не пускать в ход этот аргумент, не усугублять собственный обман, но очень уж сильно, а главное — несправедливо накричал на нее муж, и вот, сорвалось… — Рамир, выслушай меня и не перебивай. Ты играл с детьми, как с любимыми игрушками. Поиграл и бросил.

— Что ты говоришь? Опомнись!

— …А все заботы: стирка, уборка, глажка — все было на мне. Я с детьми была постоянно, а тебе оставались только игры и развлечения. А воспитание — это не только игры, Рамир. Ты взял их в дом, и не подумал о том, что дети должны поменять свой образ жизни, к которому привыкли в таборе. Я старалась, чтобы тебе потом было не стыдно за них. Пойми, дети — это не игрушки. Их надо воспитывать, а не только сюсюкать и делать подарки.

— Ты не слышишь меня, Земфира! Нельзя быть с детьми такой строгой!

— Нет, это ты не слышишь и не понимаешь меня, Рамир… — сказала Земфира почему-то едва-едва слышно.

Они оба вдруг почувствовали, что из-за этого скандала по такому простому, казалось бы, поводу, отношения их дали какую-то трещину.

Загрузка...