Глава 6

— Кармелита, ты б, может, вышла бы в город, съездила бы в табор, развеялась, — говорил Баро. — А то все на конюшне и на конюшне.

— Да не хочу я никуда. И за Торнадо нужно присматривать.

— Ну не знаю, не знаю. Лошади — это, конечно, хорошо. Лошади и лечат, и душу чище делают…

Зазвонил мобильник, Баро ответил:

— Алло.

— Господин Зарецкий?

— Да.

— Я — врач отделения гинекологии Управской городской больницы Виктория Стенина. — Голос Тамары практически невозможно было узнать. — У нас находится ваша жена Земфира Зарецкая.

— Что с ней? Что случилось?!

— Это не телефонный разговор, не могли бы вы приехать?

— Да, конечно!

— Приезжайте прямо сейчас, я вас встречу.

— Да-да, я буду через десять минут!

— Папа, что случилось? — спросила обеспокоенная Кармелита.

— Не знаю. Звонили из больницы, что-то с Земфирой.

— Что?

— Не знаю, дочь. Я поехал туда.

— Пап, ты как что-нибудь узнаешь, позвони мне, ладно? — прокричала дочь вслед отцу.

* * *

Тамара встретила Баро у ворот больницы. На ней был белый халат, докторская шапочка и марлевая повязка на лице. Открытыми оставались только глаза, так что узнать ее не смог бы никто. В довершение ко всему в больнице был карантин, Баро внутрь все равно бы не пустили. Так что Тамаре оставалось только дать немного денег дежурившей санитарке, чтобы она пропустила за ворота Земфиру.

— Вы — господин Зарецкий? — спросила Баро «гинеколог Виктория Стенина», хотя Тамара Астахова, конечно же, прекрасно знала его в лицо.

— Да.

— Это я вам звонила по поводу вашей жены.

— Что с ней?!

— Вы только не волнуйтесь, она сейчас выйдет.

Баро хоть чуть-чуть успокоился: сейчас выйдет — значит, ходит, не лежит…

— Я хотела бы поговорить с вами до того, как вы с ней увидитесь, — продолжала тем временем Тамара.

— Слушаю вас.

— Я прошу вас быть с ней как можно деликатней, она очень переживает…

— Да объясните вы мне наконец, что произошло?!

— У нее выкидыш. — Тамаре не составило труда сказать это сухим бесстрастным голосом врача, для которого это просто работа.

— Что?! — А вот Баро до спокойствия было далеко. — Как это случилось?

— Ее привезла к нам «скорая». Она потеряла сознание прямо на улице.

— И… Неужели ничего нельзя было сделать?

— Поверьте, господин Зарецкий, мы сделали все, что могли… Она испытала сильный стресс.

— А как она себя чувствует?

— С ней все нормально, вы можете забрать ее домой. Она сейчас придет.

— А какое нужно лечение?

— Единственное, что ей сейчас нужно — это ваша поддержка и забота.

— Да-да, я понимаю вас. Спасибо!

Из ворот показалась Земфира. Баро бросился к ней — она виновато опустила глаза.

— Рамир, прости меня, я не уберегла нашего ребенка… — и зарыдала.

Баро обнял ее и погладил по голове:

— Ничего. Ничего, милая, все будет хорошо…

Тамара ушла, довольная собой. В конце концов, взятое с Земфиры ожерелье она отработала честно.

А Зарецкие поехали домой. Дорогой молчали. Оба не знали, что сказать. Баро старался не тревожить жену лишними расспросами, не травить ей душу. А Земфире было стыдно, нестерпимо стыдно за весь этот фарс, за обман самого близкого человека.

Потом, уже дома, они сидели в своей спальне и разговаривали.

— Значит, не судьба ему была родиться, — угрюмо говорил Зарецкий.

— Нет, это я виновата! — говорила Земфира, потому что надо же было ей что-то отвечать.

— Я даже думать тебе так запрещаю! Тут ни в чем нет твоей вины — я говорил с врачом!

Земфира закрыла глаза от стыда. Она не могла смотреть в глаза Рамиру.

— Тебе плохо? — по-своему истолковал это Баро.

— Я очень устала…

— Тебе нужно отдохнуть.

Он уложил жену в постель и вышел из комнаты.

* * *

Миро сидел возле лежавшего на полу конюшни мертвого Торнадо. Сашка и Кармелита шептались поодаль.

— Как же так, как же так? — тихо причитала девушка.

— Ничего не понимаю, — бормотал Сашка. — Ему ведь уже стало намного лучше. Почему вдруг обострение?

— Не знаю.

— А что он ел?

— Молока выпил.

И опять молчание.

Сашка тихо подошел поближе к мертвому коню и его хозяину:

— Миро, может, надо вскрытие сделать? — подождал хоть какого-то ответа, но, не получив его, продолжил: — Ну надо же узнать, от чего он умер.

Но Миро, по-прежнему не говоря ни слова, встал и направился к выходу.

— Ну не хочешь делать вскрытие, не надо, — говорил Сашка уже ему вдогонку. — Но все равно надо вызвать ветеринара. Надо все тут обработать, здесь ведь и другие лошади.

— Миро! — попыталась было окликнуть его и Кармелита, но молодой цыган уже вышел из конюшни.

— Ладно, иди, — сказал Сашка уже в пустоту, — мы сами разберемся. Эх, надо Халадо позвать. Да и Грушу тоже — прибрать здесь все.

* * *

Выйдя в расстроенных чувствах из ресторана, Астахов поехал домой. Но то, что ждало его дома…

Со всех стен вместо лучших шедевров его коллекции, вместо старых любимых картин и, особенно, вместо новых, только-только привезенных из Лондона, наконец, вместо Дюрера на него отовсюду смотрели пустые рамы. Астахов так и осел на диван. Потом вскочил, заметался по дому… А потом — что?

Потом вызвал милицию.

Приехал наряд, составили протокол и вызвали следователя из угрозыска. В Угро дежурил как раз Солодовников — он и приехал со следственной бригадой. Все осмотрели очень детально, сфотографировали, дактилоскопировали, запротоколировали. И уехали. Только Солодовников остался, чтобы побеседовать с потерпевшим Астаховым поподробнее. Если уж случай свел его с таким крупным бизнесменом, то почему бы не познакомиться поближе. А там, глядишь, и окажется это знакомство полезным. Или, наоборот, удастся зацепить что-нибудь такое, что будет потом полезно другим. В любом случае Ефрем Сергеевич предвкушал разговор с Николаем Андреевичем с удовольствием.

— Мог ли я подумать, что в моем доме будет работать следственная бригада! — уже в пятый раз восклицал Астахов.

— Николай Андреевич, вы же видели — наши ребята постарались сделать все как можно деликатнее, профессиональнее и быстрее. Но у меня есть к вам еще несколько вопросов. Могу я их задать?

— Да-да.

— Скажите, пожалуйста, кто из посторонних был в вашем доме последним?

— Из посторонних? Миро и Соня сегодня заходили.

— Фамилии знаете?

— Да, конечно. Соня Орлова и Миро Милехин. Но они не могли этого сделать. Это прекрасные молодые ребята! Я разбираюсь в людях, и в этих я верю.

— Вы, конечно, можете верить. А наша работа — все проверять. Миро Милехин — этого и я знаю, А Соня Орлова — это что, сестра покойного Максима Орлова?

— Да.

В дверях показался Антон.

— Привет, пап. А почему это милиция от дома отъехала?

— Это следственная группа, Антон. Вот, познакомьтесь, — повернулся Астахов к следователю, — мой сын — Антон Астахов.

— Следователь Солодовников Ефрем Сергеевич, — представился Солодовников.

— Папа, объясни мне, что происходит? Следственная группа, следователь…

— Меня обокрали. Украли лучшие картины. И всего Дюрера.

— И те, что ты из Лондона привез?

— Все.

Только тут Антон заметил зияющие со всех сторон пустые рамы без картин.

— Антон Николаевич, — обратился к нему Солодовников, выдержав паузу и внимательно наблюдая за его реакцией, — вы живете в этом доме?

— Нет, с некоторых пор мы с отцом живем отдельно.

— Когда вы были в доме отца в последний раз?

— К чему эти вопросы? — перебил его Астахов. — Вы что, подозреваете моего сына?!

— Николай Андреевич, поймите, такая наша работа — подозревать всех.

— Но не моего сына! Ему я верю.

— По-вашему получается, что все вокруг хорошие, все честные, и на кражу никто не способен. Но картины-то пропали.

— Но мой сын не был дома — мы виделись с ним днем в городе.

— Хорошо. Мы обязательно это учтем. А кто еще живет в вашем доме?

— Олеся. Но она была вместе со мной в ресторане. Я ушел оттуда раньше, так как спешил на встречу с сыном. — Меньше всего Астахову хотелось посвящать следователя в их с Олесей семейные дрязги.

— Олеся — ваша жена?

— Мы живем в гражданском браке. Дело в том, что я еще не оформил развод со своей бывшей женой.

— А где сейчас ваша бывшая жена?

— Она живет в гостинице. Вы что, и ее подозреваете? — вскричал Астахов, увидев, что следователь делает пометки в своем блокноте.

— А вы? — Солодовникова трудно было сбить с его позиций.

— Я — нет! — И Астахов выразительно посмотрел на Антона.

Впрочем, и этот взгляд не укрылся от следователя:

— Поймите, Николай Андреевич, мы должны отработать все версии. Расскажите подробней о последних визитерах — о Софье Орловой и Миро Милехине.

* * *

Миро вышел со двора Баро и побрел по городу, не видя перед собой ничего, натыкаясь на прохожих и путая тротуары с мостовой.

Он потерял не просто коня. Он потерял очень близкое существо. Может быть даже — самое близкое. Мать Миро умерла, когда он был еще тринадцатилетним подростком. Отца — вожака табора Бейбута — бандиты убили больше года назад. Ни семьи, ни близких у Миро не было. Был только Торнадо.

Нет, конечно его любили все цыгане. Любили и уважали — иначе не стал бы Миро новым вожаком табора. А ведь ему не так давно перевалило за двадцать, и в чем-то он еще был ребенком. Ребенком, который остался один на всем белом свете. Хотя разве взрослому или даже старому человеку легко оставаться одному, без близких? Конечно, нет.

У Миро были друзья, был целый табор, но не было ни одного по-настоящему родного человека. Разве только Торнадо. И вот теперь не осталось уже и его.

Теперь никогда уже ни скакать на нем, летя по полю и сливаясь с конем в одно, единое тело, как будто бы это ты сам перебираешь всеми четырьмя копытами — и ветер, ветер в лицо…

А теперь — одиночество. Может быть, навсегда, на всю жизнь. Невеста, которую он любил, так и не стала его женой. Он один в этом городе, в этом мире, в этой Вселенной — один! А его Торнадо теперь уже совсем в другом мире. В том загадочном мире, куда попадают после смерти цыганские лошади.

* * *

Кармелита тихо стояла в углу конюшни, пока ветеринар обрабатывал помещение, а Халадо с Грушей помогали все убрать.

Зашел Баро. Сашка тут же доложился хозяину:

— Торнадо унесли. Ветеринар сказал, что уже вечером в эту конюшню можно заводить остальных лошадей.

— Вот вечером и загонишь. А пока иди! — Но, увидев, что конюх готов обидеться, добавил: — Спасибо тебе, Сашка. Мне просто с Кармелитой поговорить надо.

Сашка вышел, а Баро подошел к дочери.

— Это из-за меня Торнадо умер, — сказала тихо Кармелита.

— Не говори так, дочка.

— Я должна была его выходить. Но, вместо того, чтобы поправиться, он умер.

— Ты сделала все, что могла, — ты же не отходила от него ни на минуту. И потом, Кармелита, за тобой за самой сейчас нужно поухаживать. Перебирайся в дом, отдохни.

— Нет, папа, не надо. Я останусь на конюшне, если ты позволишь.

Баро вздохнул.

— Ты все дальше и дальше от меня, Кармелита.

— Просто я повзрослела.

— А мне кажется, что дело не только в этом… Ты перестала считать меня своим отцом — вот и держишься на расстоянии.

— Нет-нет, папа, я прошу тебя — не надо так говорить. — И Кармелита даже прикрыла рукой рот отца.

Баро взял ее ладонь в свои и прижал к щеке. Но что-то бросилось ему в глаза. Он еще раз посмотрел на руку дочери и заметил кольцо, очень красивое.

— У тебя новое кольцо, дочка?

— Да, Астахов подарил. Из Лондона привез, специально для меня.

Баро замолчал.

— Ты считаешь, что я не должна была принимать такой дорогой подарок? — прямо спросила Кармелита.

— Нет, ну почему же. Ведь Астахов — твой отец… — Непросто, ох, как непросто дались Баро эти слова.

Подошла Груша, заканчивавшая уборку. В руках у нее была чашка с молоком, которое Кармелита налила себе еще утром, да так и не выпила.

— Тут вот молочко — хочешь? — спросила она девушку.

Кармелита машинально протянула руку к чашке.

— Ой, солнышко, — всполошилась Груша, — давай я тебе свеженькое принесу! Это ж давно стоит…

Остаток из чашки Груша вылила. Это было последнее отравленное молоко.

— Что сейчас думаешь делать? — спросил Баро дочку.

— Хочу лошадей к озеру на водопой сводить.

— Кармелита, а давай вместе — на водопой, а? Как в старые добрые времена…

— Давай! — Девушке эта идея и в самом деле очень понравилась.

— Ты прости меня, что я начал этот разговор. Просто больше всего в жизни я боюсь потерять тебя как дочь.

— Папа, этого никогда не случится. Никогда! Ты был моим отцом, ты им и останешься.

И через двадцать минут отец и дочь стояли среди лошадей на берегу озера и, как в далеком уже Кармелитином детстве, ловили радугу среди брызг, которые поднимали, заходя в воду и отфыркиваясь, лошади.

* * *

Солодовников был доволен проведенным разговором. Прежде всего, с профессиональной точки зрения ниточек оказалось немало. Кто знает, может, потом благодаря этим ниточкам множеством людей можно будет руководить, как марионетками.

И об Астахове выяснились интересные подробности — и о личности, и о финансовых делах, и о семье. Информация о первом бизнесмене была как раз тем недостающим звеном в общей картине денежных потоков в Управске и вокруг него, которого не хватало Солодовникову. Теперь же эта картина стала полной.

Следователь хорошо помнил изречение: «Кто владеет информацией, тот владеет миром». И хотя завладеть миром он не собирался, грамотно распоряжаться информацией жизнь его научила.

Антон по просьбе Солодовникова участия в разговоре не принимал. На все вопросы старший Астахов ответил ему лично.

О сегодняшнем приходе Миро и Сони поговорили особенно детально.

— Значит, вы отказали Милехину в ссуде? — озабоченно спрашивал Солодовников.

— Я не отказал, мы только начали переговоры. Разговаривала с ним Олеся — она мой главный бухгалтер. Сейчас у меня просто нет свободных денег, но мы собирались подумать о том, как выйти из положения.

— Иными словами, картина складывается следующая. Милехину нужны деньги. Он обращается к вам. Вы денег не даете, но он узнает все о ваших картинах. И спустя несколько часов картины у вас пропадают.

— Думаю, что это просто совпадение.

— Может быть, и так. Разберемся.

— Ефрем Сергеевич, поймите, эти картины стоят очень дорого. В Управске продать их практически невозможно. Для этого необходимы связи в определенных кругах. И уж никак нет таких связей у цыганского парня!

— Пожалуй. А вот что касается Софьи Орловой и ее матери… Как вы считаете?

Астахов замялся.

— Николай Андреевич, повторяю вам: наша задача — отработать все версии.

— Понимаю вас, но думаю, что вы на ложном пути.

— Я учту ваше мнение, но мы обязаны все проверить.

Загрузка...