Верни нас, папа! Украденная семья (СИ)

Глава 38

Неделя спустя

Данила

— Проходите, Данила Юрьевич. Присаживайтесь.

Начальник следственного изолятора пропускает меня в кабинет, будто я не рядовой зек с отягчающими, а как минимум представитель главка. Не тороплюсь, настороженно осматриваюсь, а он взмахивает рукой в приглашающем жесте и даже уступает свое кресло, но я стараюсь не наглеть. Субординацию никто не отменял.

Я останавливаюсь у стола, заваленного бумагами, по инерции оцениваю обстановку. Умудренный жестоким опытом прошлого заключения, я подсознательно ищу подвох. Когда меня вывели из камеры, я ожидал оказаться в подвале, но точно не в светлом помещении с ведомственными грамотами на стенах. Не могу расслабиться. Оставаясь начеку, я сканирую взглядом низкорослого мужчину в форме, считаю звезды на погонах.

— Благодарю, товарищ полковник, я постою.

Я вежлив до зубовного скрежета, хотя меня раздражает сам факт, что я застрял в казенных стенах из-за урода Луки, пока он крутится вокруг моей Ники. Клянусь, как только выйду, оторву ему яйца, а самого отправлю бандеролью в Сербию.

Как представлю его рядом с ней, мгновенно закипаю.

Взметнув взгляд на окно с решеткой, я делаю глубокий вдох и заставляю себя остыть.

Ника велела не нарываться. Исполняю.

— Чем обязан, начальник? Я в вашем полном распоряжении, — развожу руки в стороны, показывая, что я открыт и готов сотрудничать со следствием, мать его!

Дверь за моей спиной со скрипом открывается, на весь кабинет раздаются громкие шаги, будто рота солдат марширует на плацу. Вместо приветствия — важное покашливание. Я незаметно усмехаюсь, потому что сразу догадываюсь, кто явился ко мне на встречу.

— Пятнадцать минут, — чеканит полковник и выходит в коридор.

— Спасибо, — вторит ему знакомый командный голос.

— Ни хрена себе, Мирон, ты и здесь всех построил? — выпаливаю расслабленно, как только хлопает дверь.

— Ты как, Богатырев? — гаркает он так, что стекла дребезжат.

Я срываюсь в хриплый смех, пожимая руку мрачному другу. Насупившись, он внимательно окидывает меня цепким взглядом, будто ищет увечья, фокусируется на моей довольной морде. Наверное, думает, что мне тут мозги совсем отбили.

— Как на курорте.

— Я серьёзно, — хмурится Мирон.

— Так и я не шучу, — говорю, убрав улыбку с лица, и сажусь на жесткий, потрепанный стул у стены. — Ты же знаешь, мне есть с чем сравнивать. Я в порядке, правда. Как Ника и сын?

Ещё раз покружив по мне глазами, Громов занимает место начальника, бесцеремонно сдвигает в сторону гору документов и опускает на стол свою папку.

— Они скучают, постоянно спрашивают о тебе, — сообщает холодно, а мне так тепло становится от его слов. Это особый уровень дзена, когда дома тебя ждут. — Николь требует свидания. Она очень хочет тебя увидеть.

— Я тоже, — выдыхаю с тоской. Сердце щемит при мысли о ней. — Но ей нечего здесь делать. Встретимся, когда выйду…

— Подобной ситуации не случилось бы, если бы ты был осторожнее и не действовал на импульсах. У тебя уже есть одна судимость. Чем ты думал, когда мутузил того серба в общественном месте? — Мирон отчитывает меня, как салагу, не поднимая глаз, а сам сосредоточенно листает бумаги.

Уверен, у него есть для меня важная информация, но он намеренно меня маринует. Чертов вояка! Сидит весь каменный и несокрушимый, будто кол в зад вбили, в то время как я на нервах.

Не выдержав, я двигаюсь ближе к столу.

— Скажи мне, как бы ты поступил, если бы твою жену…

— Бывшую, — дергает уголком губ, будто нерв защемило.

Я-то знаю, что тянется этот нерв от кольца на его безымянном пальце и прямо к сердцу. Когда-нибудь он порвется, но Мирон сам сделал свой выбор. Он осознанно отпустил женщину, которую до сих пор любит. Я в свое время точно так же ошибся, а в итоге мы с Никой все эти годы были несчастливы по отдельности.

— Пусть так, неважно, — продолжаю нудным тоном. — Представь, что на твоих глазах какой-то чудила ударил Аврору по лицу. Что бы ты сделал с ним?

При упоминании имени его жены наносная броня слетает с закоренелого солдафона, обнажая голые чувства. Громов сжимает кулак с кольцом, зло смотрит на меня исподлобья, будто я лично на нее покушаюсь, и леденящим кровь тоном выносит приговор:

— Кастрировал бы, потому что животное, поднимающее руку на женщину, все равно не мужик, — подумав, цедит тихо: — А потом пулю в лоб…

— Как видишь, я по сравнению с тобой продемонстрировал ангельское терпение, — ухмыляюсь, пожимая плечами. — По крайней мере, Томич всё ещё жив.

— Твое счастье, иначе оправдать тебя было бы нереально, — погасив эмоции, Мирон невозмутимо возвращается к своей черной папке. — Благо, все не так безнадежно. Камеры видеонаблюдения дали сбой именно в день драки, записей нет, твои амбалы из охранного агентства молчат, как партизаны, на допросе в один голос твердят, что никаких приказов ты им не отдавал, а они лишь сопроводили гражданина в аэропорт. Против тебя только показания сомнительного свидетеля, которого нашел Томич, но мы его проверяем. Ты, главное, не пори горячку и не усугубляй свое положение. Адвокат объяснит тебе все более детально, а я хотел бы кое-что тебе показать, — вытягивает листок, но я останавливаю его.

— Остановись, сначала расскажи мне, как там мои? — перебиваю встревоженно. — Прежде всего, надо защитить Никиного сына от ее бывшего подонка. Мое дело подождет.

— В принципе, я именно этого и ожидал, — хмыкает он, убирает мою руку со своего запястья и всё-таки кладет документ передо мной. — Твоя жена оказалась на редкость сообразительной и покладистой дамой, напрасно ты на нее наговаривал, что непокорная, — отмечает с легкой иронией, а я плавлюсь от того, как приятно звучит ее статус.

— Моя жена, — повторяю, как умалишенный. Стены СИЗО давят ещё сильнее. Хочу домой к семье.

— С ней абсолютно нет никаких проблем — все твои инструкции исполняет четко: находится в особняке под охраной, общается только с сестрой, связь с внешним миром держит через меня и Антона Викторовича. Если рассудить, она тоже в своем роде под стражей. Вместе отбываете срок.

- Умница моя, — рокочу с гордостью.

— В первый же день Николь написала заявление на Томича, так что у него теперь без мальчика хватает проблем. Однако у него и так не было шансов восстановить родительские права, потому что Максим, судя по всему, не его сын. Тест ДНК, проведенный в России, подделка и был рассчитан исключительно на то, чтобы угрожать Николь и манипулировать ее материнскими чувствами. Специальные органы провели проверку в клинике, которая выдала ложный результат, и выявили подлог. Лаборант будет уволен, учреждение под угрозой закрытия.

Методы Мирона всегда были радикальными — если он брался за дело, то никого не щадил. И поделом. Меркантильных крыс не жалко. В данный момент меня интересует более важный вопрос. Прежде чем задать его, я собираюсь с духом и пытаюсь унять бешено колотящееся сердце.

Ведь если Лука не имеет никакого отношения к Максу, то…

— …кто тогда его отец?

— Наверное, об этом лучше спросить Николь, — аккуратно подсказывает Громов, угрюмо наблюдая за мной. — Она пока не в курсе итогов расследования. Я жду твоей отмашки, потому что…

Он говорит что-то ещё, а у меня в голове белый шум. Пульс зашкаливает, дыхание сбивается, мозги всмятку. Острая боль пронзает виски и проникает глубже, в самое нутро, выворачивая меня наизнанку.

Бред какой-то! Я же все проверил. Много лет назад.

Шансы равны нулю. И в то же время других вариантов нет.

Ника слишком чистая и правильная, чтобы менять мужчин, как постельное белье. Принципы превыше всего, клятвы нерушимы — в этом мы похожи. Именно поэтому я был удивлен ее скоропалительному браку.

Что если….

«Я была верной женой, и Макс — родной сын Луки. Это совершенно точно! Иначе я бы никогда не вышла за него замуж!» — стучит в ушах.

— Но… сроки, — не замечаю, как размышляю вслух, судорожно захлебываясь воздухом. Дерганым движением провожу ладонью по шее. Хочется удавиться. — Это невозможно, сроки не сходятся.

— Документ посмотри, который я тебе дал, — настаивает Громов, и я осоловевшим взглядом утыкаюсь в помятый мной листок. — Мне было нелегко найти подвязки в сербском роддоме, чтобы перепроверить твои данные, но я чувствовал, что это необходимо. Своей интуиции я привык доверять, она мне не раз жизнь спасала. Правда, от медицины я далек, так что пришлось обратиться за помощью к коллегам бывшей жены. С горем пополам для меня добыли настоящую выписку Максима. Он родился в срок, но Томичу зачем-то потребовалось скрыть этот факт.

Голос Мирона звучит как в вакууме, с трудом пробивается в мое охваченное адским огнем сознание. Текст расплывается перед глазами, цифры скачут, будто издеваясь надо мной.

На доли секунды я отрубаю эмоции, чтобы не сдохнуть. Мозг на автомате подсчитывает сроки с учетом новых вводных. Теперь все сходится.

Сорок одна неделя с нашей первой ночи с Никой. Я всё-таки не успел тогда, один шанс на миллион выстрелил. Она родила мне сына, однако я об этом не узнал.

Никогда бы не узнал, если бы не встретил ее спустя вечность.

— Зачем Луке это нужно было? — хриплю с яростью, чувствуя, как жжется в груди. — Чтобы уничтожить меня. И у него это получилось.

— Поясни, Данила, — отрезает Мирон по-командирски.

— Он забрал мою женщину, моего ребёнка, — продолжаю тихо, как в бреду. — Мою жизнь.

Мутный взгляд снова падает на бумаги, а дальше все словно в тумане.

Бешенство накатывает внезапно, как в тот злополучный день в тюрьме, когда я получил свадебные фотографии Ники. Только сейчас все острее, ярче, больнее.

Смяв листок в кулаке, я резко подскакиваю с места. Выхватываю стул из под себя, с размаха бью им об пол, так что отлетают ножки, и швыряю спинку со сломанным сиденьем в стену. Я готов разгромить весь кабинет, но Громов реагирует быстрее. Оказавшись рядом, он хватает меня за грудки и ощутимо встряхивает, чтобы привести в чувства.

— Я убью его, Мирон! — ору и плююсь ему в лицо, вцепившись руками в запястья.

— Сядешь надолго и своих никогда не увидишь, — стальным тоном предостерегает он, не отпуская меня и не разрывая зрительного контакта.

— А-а-а-р-р-р! — рычу от бессилия. — Уйди!

В сердцах замахиваюсь на Громова, чтобы ударить, но вовремя останавливаюсь. Боевых товарищей не бьют. Я не сопротивляюсь, когда он перехватывает мой кулак, безжалостно выкручивает руку за спину и заламывает меня, как мент преступника.

— У вас все в порядке? — стучит в дверь начальник. — Охрану вызвать? Открывайте!

— Все под контролем, — невозмутимо отзывается Громов, впечатав меня мордой в стол и обездвижив. — У нас осталось пять минут. Разрешите договорить, вы дали слово.

— Четыре минуты!

Шаги отдаляются, в кабинете повисает тишина, в которой раздается наше тяжелое, разъяренное дыхание. Я прижимаюсь щекой к бумагам из Сербии, издаю обреченный смешок и слегка дергаюсь, чтобы встать. Хватка на локте за спиной становится крепче.

— Мать твою, Богатырев, я тебя сейчас оглушу! — цедит Мирон, показывая злость, что бывает крайне редко. — Ты что творишь, идиота кусок! Хочешь гнить за решеткой? Могу организовать.

— Нет, — выдыхаю лихорадочно. — Я все… Отпусти, — расслабляюсь и поднимаю свободную ладонь в знак капитуляции.

Громов держит меня пару секунд для профилактики, после чего берет за шкирку и разворачивает к себе лицом. Поправляет мою одежду, оттряхивает от пыли, слабо ударяет кулаком под дых, и я закашливаюсь.

— Расскажешь, какого хрена тебя так накрыло?

Мирон изучает меня с пониманием, дружески похлопывает по плечу. Отходить не спешит, внимательно следит за моим состоянием, чтобы в случае чего опять скрутить. Но нападать я не собираюсь — перебесился. Пора разум включать.

— Узнал, что у меня сын родился… девять лет назад. Вот, запоздало праздную, — окидываю рукой помещение, останавливаясь на обломках стула. В глазах резь, будто битого стекла насыпали.

Соберись, Богатырев! Рано расклеиваться. Этот бой ещё не закончен.

— Значит, твой? — мгновенно догадывается Мирон, указывая на бумаги.

— Мой.

Голос срывается в глухой скрип. Я падаю на диван, потому что ноги не держат. Все тело ватное, будто не мне принадлежит. Облокотившись о колени, я обхватываю разрывающуюся от боли башку руками.

Раз, два, три…

Выпрямляюсь. Сознание проясняется.

Вдох…

Я верну все, что у меня украли.

Верну свою семью.

— Мирон, нужны юристы, которые помогут запустить процедуру восстановления отцовства. Грамотно, быстро, без лишней бюрократии, — повышаю тон, перекрикивая шум крови в ушах. — С Никой я сам поговорю, хотелось бы прояснить кое-что, — умолкаю задумчиво.

— Понял. Будет сделано. Что-то ещё?

— Вытащи меня, черт возьми, отсюда как можно скорее! Любыми способами! Мне пора домой.