Я растопчу ваш светский рай

Глава 10. Пробуждение в инее

Не было ни тьмы, ни света в привычном понимании. Был непостижимый провал сквозь слои реальности, как сквозь мутный переливающийся лёд.

Осколки воспоминаний проносились мимо, не цепляясь за сознание: рёв трибун, холодок экзо каркаса, лица Грома, Веры, Кирилла, Саши за бронестеклом, искажённые горем. Последний взгляд на девочку, которую она спасла.

И ощущение мощного, безличного рывка. Будто крюк зацепился за самую сердцевину того, что она собой представляла, и потащил сквозь барьер, о котором говорили на теории в «Пределе». Через фазовый сдвиг, через саму ткань Σ-сигнатур.

В этом не-пространстве звучал Голос. Тот самый, что читал протоколы в лаборатории «Предела». Теперь он звучал не из динамиков, а из самой ткани реальности — ровный, механический и в то же время древний, как шёпот звёзд.

«Аномальная Σ-сигнатура обнаружена. Критерий «жертвенный акт» выполнен. Критерий «носитель-реципиент»: совпадение на 96,7 %. Ближайший доступный стабильный носитель с минимальным порогом отторжения. Идёт перезапись…»

Её существо, её память, её «Я» — всё, что уцелело от разрыва, — сжали в тисках невероятной силы и протащили сквозь игольное ушко.

«…синхронизация с носителем… преодоление сопротивления… внедрение…»

Последним ощущением было чувство глубокого, фундаментального несоответствия. Как будто её пытались втиснуть в ящик, слишком маленький и хрупкий для её истинных размеров.

«Перезапись завершена. Интеграция начата.»

Первым пришло ощущение холода. Пронизывающего, влажного, идущего от промозглых каменных стен и сквозняка из-под двери. Он был иным, не космическим — земным, гнетущим.

Потом — боль. Она провела внутреннюю ревизию, как делала это перед каждым боем на арене. Результаты были катастрофическими.

«Корпус» — истощён, мышечный тонус близок к нулю, признаки систематического недоедания и адреналинового истощения.

«Каркас» — микротрещины в рёбрах справа, застарелый вывих левого плеча, многочисленные контузионные повреждения мягких тканей.

«Система жизнеобеспечения» — поверхностное, сбитое дыхание, пульс слабый и частый, как у загнанного зверька. Это не тело воина. Это тело жертвы, доведённой до предела. И оно было её новым и единственным оружием. Отвратительная ирония.

Первым, что ударило в нос — запахи. Тяжёлый, удушающий аромат дорогих, но приторных духов — не её. Запах воска для паркета, старого дерева и… лёгкий, но отчётливый медный душок крови, впитавшейся в ткань наволочки. Под этим — тонкая, едкая нотка портвейна и табака, въевшегося в одежду кого-то другого.

Пальцы провели по поверхности, чтобы ощутить текстуру. Шёлк. Гладкий, дорогой шёлк простыней и ночной рубашки. Но под ним тело ныло и горело синяками.

Волосы, рассыпанные по подушке — длинные, мягкие, чужие. Невыносимая, парализующая слабость, смешанная с паническим желанием не двигаться, чтобы не разбередить свежие раны.

Ирина (была ли она ещё Ириной?) пыталась открыть глаза. Веки отяжелели от слёз — не её слёз. Чужих. Солёных и бесконечных. Сквозь слипшиеся ресницы пробился свет. Тусклый, серый рассвет из высокого окна, затянутого дорогой, но безвкусно густой кружевной шторой.

Она лежала в огромной, холодной постели с резным деревянным изголовьем. Комната… была большой, даже роскошной, и от этого — вдесятеро более чужой. Высокие потолки с лепниной, массивная тёмная мебель, мраморный камин, в котором не топили. Всё было дорого, старо, подавляюще.

И пусто. Ни одной личной безделушки, кроме серебряного зеркала на туалетном столике, лежащего лицом вниз. Ни книг, ни картин. Это была не комната. Это была тщательно обставленная витрина для демонстрации статуса, в которую зачем-то поставили кровать. И в этой кровати, как ненужный, сломанный аксессуар, лежала она.

«Где… где я? «Предел»? Нет… шаттл… я…»

Память разъярённым зверем, вцепилась в последние кадры: скрежет металла, лица за стеклом, чувство выполненного долга. Гибель.

Она должна была быть мёртвой.

Паника, чистая и животная, попыталась подняться из груди, но наткнулась на стальную стену профессиональной выучки. Оценка обстановки. Контроль дыхания. Минимум движений.

Она заставила себя сделать медленный, осторожный вдох. Боль в рёбрах подтвердилась. Она попыталась пошевелить руками и ногами. Всё работало, но тело было чужим. Слишком лёгким, слишком… молодым? Хрупким. В нём не чувствовалось привычной мощи, отточенности мышц, даже следов имплантов или нанопрошивки.

Из-за двери — массивной, дубовой — донёсся голос.

Мужской. Грубый, с густой, пьяной хрипотцой и нескрываемым раздражением. Он гремел в коридоре.

— Илания! — проревел он, и от этого имени всё внутри сжалось в ледяной, знакомый ком ужаса. Ужаса не её, а этого тела, его костной памяти. — Довольно валяться! Отпирай! Или я велю вышибить дверь! Ты слышала, что я сказал вчера? Через неделю прием, и ты будешь улыбаться, чёрт тебя побери!

Удар кулаком или плечом о дверь. Не чтобы сломать — дверь была крепка. Чтобы напугать. Привычный, отработанный жест хозяина, требующего покорности от вещи.

В мозгу Ирины, поверх её собственного нарастающего гнева, всплыли чужие, обрывочные картинки: этот голос, снисходительно-ласковый на людях; этот же голос, шипящий гадости наедине; летящая в лицо тяжёлая рука; собственное беззвучное падение на ковёр; и унизительную, детскую надежду что, если лежать тихо, он устанет и уйдёт.

Это была не память в её мозгу. Это было эхо, выжженное в мышечной ткани, в подкожных гематомах, в заживающих микроразрывах связок.

Среди этого эха пробивались и другие, более старые отголоски: вспышка восторга от первого букета, тепло руки на талии во время первого танца, сладкий яд надежды, что вот он — её спаситель, её выход из-под опеки. Этот контраст — бывшая нежность, переродившаяся в методичную жестокость, — был отвратителен. Соматическая запись унижения.

Илания.

Это было имя. Имя этого тела. Имя этой жертвы.

И в этот миг в сознании Ирины, поверх чужого страха и своей собственной, ещё не оформившейся ярости, вспыхнуло одно. Единственное.

Она погибла, спасая ребёнка. Её вырвали из небытия и швырнули сюда. В этот ад из шелка, боли и грубого голоса за дверью.

Перед её мысленным взором снова встали лица её отряда. Их последний салют. Их доверие. Их жизнь, которую она купила ценою своей.

Она не могла позволить этому быть напрасным. Даже здесь. Даже в этом.

В этом слабом, избитом теле не было ничего от легенды арен. Но в глубине сознания, там, где жила её настоящая суть... была — пытаясь сжечь остатки чужого страха холодом своего гнева, заявила о себе Ирина Зорина. Капитан. Тактик. Легенда, которая не сдаётся.

Её новое, хрупкое тело замерло, дыхание стало почти неслышным, боевым. Слабость всё ещё сковывала мышцы, но в глубине сознания, там, где жила её настоящая суть, зажглась и застыла, как отточенный клинок, первая ясная мысль тактика, оказавшегося на вражеской территории:

«Боевая задача принята. Ситуация — катастрофическая. Первый этап: удержание позиции. Начинаю выполнение.»