Я растопчу ваш светский рай

Глава 22. Долговая расписка

Алесий вошёл в комнату под видом разносчика дров для камина. Его лицо было покрыто сажей, плащ грубым, идеальный маскарад. Он молча кивнул Латии, та закрыла дверь на ключ.

— Есть два предмета, — глухо произнёс он, скидывая с плеча холщовый мешок.

Из мешка он извлёк сначала аккуратно свёрнутую пачку бумаг, перевязанную бечёвкой.

— Копии. Подлинники у Сивого Ганса. Долговая расписка, подписанная им, — Алесий ткнул толстым пальцем в размашистую подпись внизу последней страницы. — Под залог «всего движимого и недвижимого имущества, полученного в приданое за супругой Иланией Обеан». Просрочка — три недели.

Илания развернула бумаги. Цифры плясали перед глазами. Суммы, проценты, сроки. Юридический паук сплёл свою сеть аккуратно и безжалостно. Но её взгляд выхватил ключевую фразу: «...на основании супружеских прав владения...»

Вторым предметом оказался потрёпанный, засаленный буклетик. Алесий положил его сверху на расписку с таким видом, будто принёс отравленную змею.

— Про второе задание. Знаний... настоящих, — он хрипло кашлянул, — пока не нашёл. Только это. У старьёвщика на Треугольном рынке. Говорит, бабушкины шутки.

Илания взяла буклетик. Надпись на обложке криво выведена: «Магия для дома и мелкой пакости: как скрасить быт и досадить недругу».

Она открыла наугад. «Заклинание для пригорания каши без присмотра». «Ритуал призыва внезапного чиха у начальства». «Как навести жирный блеск на волосы соперницы на три дня».

Она фыркнула. Потом рассмеялась. Коротко, тихо, но искренне. В этом смехе сплелись два человека: Ирина, видевшая в этих «ритуалах» жалкую пародию на энергетическое оружие, и Илания, впервые за месяцы нашедшая нечто, что не было связано с болью или опасностью. Просто глупая, человеческая нелепость.

— «Досадить недругу», — процитировала она, листая. — «Ритуал для лопнувшей подошвы в самый неподходящий момент». Боже, это же... детские шалости.

«Гениально. Примитивно, но... системно. Они свели всю магию к управлению вероятностью мелких бытовых неудач. Но если применить это не к каше, а к... замку на сейфе, или к подписи на документе?»

Она встретила взгляд Алесия. В его каменных глазах мелькнуло что-то вроде растерянности.

— Я... не думал, что это стоит внимания, — пробормотал он.

— Напротив, — Илания отложила буклетик, но не в сторону, а поближе, как стратегическую карту нового типа местности. — Это бесценно. Магия — для быта и мелких пакостей. Никакого масштаба. Никакой силы. — Она ухмыльнулась. — Но пару штучек я, пожалуй, возьму на вооружение. На всякий случай.

«Их же оружием — по их же правилам. Но с нашим прицелом».

Она мысленно представила, как у Виралия в гостях у Коньякиных внезапно отклеивается подошва изысканного ботинка. Уголки её губ дрогнули.

«Пусть и это будет»

После ухода Алесия Илания погрузилась в изучение долговой расписки. Цифры были пугающими, но её интересовали не суммы, а формулировки. Она позвала Латию.

— Латия, а где я храню семейные бумаги? Договоры, завещания?

Латия, мывшая окно, замерла.

— Так ты Виралию отдала.

— А что отец говорил о браке? О деньгах? — спросила Илания, отложив расписку.

Латия задумалась, её лицо стало сосредоточенным.

— Он не говорил мне о деньгах, дитя. Я помню, как он, уже больной, говорил с судьёй Леоном: «Она — дитя, сердце мягкое. Его я вижу насквозь — красивый сосуд, полный алчности. Её капитал должен быть защищён от него самого. Как стена. Недоступен.» Судья что-то говорил о попечительском совете... о том, что распоряжение основным капиталом требует санкции двух назначенных отцом душеприказчиков.

Илания почувствовала, как в сознании зажигается лампочка.

— Эти душеприказчики! Кто они? Ты слышала имена?

Латия сокрушённо покачала головой.

— Нет. Только знаю, что один из них — старый компаньон отца по шёлковой гильдии. Другой... возможно, тот же судья Леон. Отец твой им верил, как братьям. Говорил, у них стальные спины и ледяные сердца для дел, но честь горячая. После свадьбы, после твоего переезда сюда... я ничего не слышала, — лицо Латии омрачилось. — Один раз, через полгода, приезжал какой-то важный господин в чёрном, спрашивал о твоём здоровье. Но Виралий принял его в кабинете, один. После тот господин уехал, а Виралий был злее осы и сказал всем, что это доктор, и чтобы никто не смел тревожить тебя расспросами. Я думала... я думала, всё улажено по твоей воле.

«Три гипотезы: 1) Они подкуплены (враги). 2) Они обмануты и бездействуют (потенциальные союзники). 3) Виралий их изолировал (нейтралы, которых нужно активировать). Задача: определить, какая версия верна, и действовать соответственно».

В груди кольнула чужая, но острая боль — разочарование той девушки, которой она была.

— А если не улажено? — голос Илании стал тише и острее. — Если Виралий подделал моё согласие или нашёл способ обойти этих людей? Тогда где-то должна быть фальшивая доверенность или документ об отказе попечителей. Или... он их подкупил. Где все это может быть?

— В его кабинете! — прошептала Латия.

— Не знаю, там все разбросанно, — глаза Илании сузились. — Нужно, чтобы там навели порядок.

План родился быстро, почти сам собой. Грубый, рискованный, но работающий. Он основывался на двух аксиомах поведения хищников: жадный всегда боится потерять уже почти схваченную добычу, а напуганный всегда совершает ошибку. Нужно было столкнуть их лбами, оставаясь в тени.

Через кухарку Муру, чей племянник служит в конторе Сивого Ганса на побегушках, передали анонимную записку. Не напрямую кредитору, а в пачку бумаг, которые мальчишка должен был отнести хозяину. Записка была на том же грубом листке и тем же дешёвым углём, каким велась чёрная бухгалтерия — такую не отличить от внутренней переписки.

Записка была краткой, нарочито неграмотной, но пугающе конкретной:

«Гансу. Долг Обеан под вопросом. Залог — приданое жены. Ходят слухи от его же людей, что старый контракт жены где-то в доме и запрещает такие залоги. Если слухи правда и бумага всплывёт — долг превратится в пыль. Совет: дави тише, но крепче. Заставь его самого показать, что залог чист. И проверь, нет ли у него других кредитов под тот же залог — тогда наш куш может уплыть».

Подписи не было. Только отпечаток грязного пальца, как на всех расписках в этой конторе.

«Даже если Ганс не поверит, семя сомнения будет посажено. А если поверит и начнёт давить — Виралий полезет проверять или прятать контракт. В любом случае, он выдаст своё слабое место».

Илания не надеялась, что Ганс сразу бросится в атаку. Нет. Она сеяла семя сомнения. Зёрнышко беспокойства в уме жестокого и жадного человека. Кредитор теперь знал: долг может оказаться мёртвым грузом. Что он сделает? Начнёт давить на Виралия сильнее. Потребует доказательств, что залог чист. Или начнёт собственное расследование.

В любом случае, давление на Виралия удвоится. Он занервничает. Начнёт совершать ошибки. Возможно, полезет в бюро за контрактом... и куда-то его денет. Или, наоборот, попытается его уничтожить, что тоже будет свидетельством против него.

— Первая диверсия проведена, — доложила Латия вечером, принося ужин. — Генн сказал, передал. И что писарь, тот пьяница, сразу почесал затылок и куда-то пошёл.

— Хорошо, — Илания отломила кусок хлеба. Её движения были спокойными, но в глазах горел азарт. — Теперь ждём. И готовим следующий шаг.

— А следующий шаг какой? — спросила Латия, понизив голос.

— Следующий, — Илания взглянула на буклетик, лежащий на столике, — возможно, связан с тем, чтобы у нашего дорогого мужа в самый неподходящий момент... скажем, села подмётка. Или зачесалась спина в том месте, куда не дотянуться. Мелочь. Но очень раздражающая, — продолжила Илания, и её взгляд стал отстранённо-расчётливым. — Раздражение копится. Снижает бдительность. Мешает мыслить чётко. Человек, которого весь день бесит зуд в недосягаемом месте или сползающая подошва, — это человек, который с большей вероятностью нахамит важному гостю, проигнорирует тревожный знак или сорвётся на крик из-за пустяка. Мы не можем ударить его мечом. Но мы можем медленно пилить рукоять напильником из тысячи мелких неудобств. Пусть его собственный быт станет ему союзником... против него самого.

Латия сдержанно улыбнулась. Впервые за долгое время в её улыбке было не только одобрение, но и расчётливая, почти хищная искра. Союзник превращался в оперативника.

Война шла не только большими манёврами. Теперь у них был арсенал: стальные прутья, призрачные удары, долговые расписки... и смешной буклетик, который мог стать руководством по точечному разложению реальности вокруг их врага.

Они не просто точили кинжал. Они выращивали ядовитый плющ, который должен был медленно, неотвратимо оплести весь этот проклятый особняк, каждый камень его фундамента, каждую ложь его хозяина. И первая лоза уже потянулась к дверям кабинета Виралия, неся на своих листьях невидимую, липкую росу сомнения.