Я растопчу ваш светский рай

Глава 45. Танцующее пламя

Таверна затихала.

Огонь в очаге догорал, угли мерцали багровым, и тени перестали метаться по стенам. Пьяные матросы расползлись по углам или ушли в ночь. Латия, уставшая после дня дороги и кухонной помощи, ушла наверх, уведя с собой Алесия, который долго ворчал, что «посплю тут, на лавке, мало ли что».

— Иди, — коротко сказал Альдор. — Я посторожу.

Алесий глянул на него, на выход, на тёмную лестницу. Кивнул.

Геля сидела напротив Илании, поджав под себя ногу, и лениво водила пальцем над остывшей кружкой. Та послушно крутилась волчком, описывая неровные круги.

— Научись так, — сказала она, — и кружки мыть не надо. Сами отмываются.

— Отмываются? — Илания приподняла бровь.

— Ну, не сами, — Геля отхлебнула из той же кружки, поймав её на лету. — Я ж не умею воду греть на расстоянии. Только двигать. Остальное — руками.

Илания смотрела, как пламя свечи дрожит в зелёных глазах напротив. Вспоминала, как этот же взгляд сверкал дерзостью при первой встрече. Сейчас дерзость ушла. Осталась усталость и что-то ещё. Решимость?

— Ты хотела о чём-то поговорить, — сказала Илания не вопросом.

Геля усмехнулась. Поставила кружку на стол. Та звякнула, и звук почему-то прозвучал окончательно, как точка.

— Хотела. С того и начну. Спасибо, что выслушаешь.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Илания ждала. В её мире умение ждать было таким же оружием, как умение бить.

— Замуж я вышла рано, — начала Геля, глядя в огонь. — Семнадцать лет. Глупая, зелёная — сразу под венец. Мать Альдора, — она скривилась, но без злости, — мачеха моя, значит, хотела меня сплавить. Лишний рот, лишние хлопоты. А тут жених нашёлся. Не молодой, но при деньгах. Таверна эта у него была, вдовец.

Она усмехнулась, покачала головой.

— Думала, век куковать в приживалках. А он… — Геля запнулась. — Добрый был. Старше на двадцать лет, а добрый. Цветы дарил. Ленты. Говорил, что я как солнышко. Что жизнь согрела.

Илания молчала, но внутри шевельнулось что-то тёплое. Не жалость. Узнавание.

— Два года мы прожили. Два года я как принцесса была. Ничего не делала, только улыбалась гостям да кружки разносила, если сама хотела. А он… сердце у него, — она прижала ладонь к груди, — лопнуло. В одно утро встал с постели и упал, хватаясь за грудь.

— Соболезную, — тихо сказала Илания.

Геля мотнула головой, отмахиваясь.

— Давно было. Я не о том. Он мне перед смертью, за месяц где-то, шкатулку дал. Сказал: «Тут, Геля, дневник деда моего. Он старые вещи знал, про силу. Мне недосуг было разбираться, а ты погляди, может, пригодится». — Она хмыкнула. — А я ж не умею.

— Не умеешь? — не поняла Илания.

— Читать не умею, — сказала Геля просто. Без стыда. Без вызова. Как говорят о погоде.

Илания моргнула.

— Мачеха учить не хотела. «Бабе грамота ни к чему, лишь бы рожала да стряпала». А мужу… стыдно было сказать. Крутилась, как могла. Говорила, что дневник читала, что ничего интересного. А сама прятала.

— Почему не показала Альдору? Он бы прочитал.

— А вдруг там что опасное? — Геля подняла на неё глаза. — Альдор — он правильный. Если б там было что-то опасное — он бы полез. А кому это надо? У него и так жизнь на острие ножа. Я его берегу, дурака.

Она сказала это так естественно, что Илания поняла: вот она, любовь. Не в поцелуях, не в нежных словах. В этой простой фразе — «я его берегу».

— Возьми. Там, может, ерунда. Может, клад. Мне всё равно не прочесть. А ты… — она встретилась с Иланией взглядом. — Ты не сделаешь мне плохо. Я чую.

Она полезла за пазуху и вытащила свёрток. Тряпица, пожелтевшая от времени, перевязанная суровой ниткой. Положила на стол между ними.

Илания смотрела на свёрток.

Внутри, под рёбрами, заворочалось знакомое чувство. Предчувствие. Опасность? Нет. Что-то другое. Возможность.

Она взяла. Развязала нитку. Развернула тряпицу.

Книжица. Маленькая, в потёртой коже, с медной застёжкой. Открыла.

Страницы были заполнены ровными, старомодными буквами. Язык… Илания наморщила лоб. Не тот, на котором говорили в столице. Древний. Диалект? Но главное было не в буквах.

Между строк, на полях — везде — были вписаны узоры.

Не рисунки. Не орнаменты. Схемы.

Илания замерла.

Она знала эти схемы. Не умом — телом. Так строили плетения в её мире. Так рассчитывали векторы силы. Так проектировали удары.

— Что там? — тихо спросила Геля.

— Не знаю, — честно ответила Илания. — Надо смотреть. Можно я возьму на ночь?

— Затем и отдала, — Геля встала, потянулась. — Ты это… если что опасное — скажи. Я хоть знать буду.

— Скажу.

Геля ушла, пожелав спокойной ночи. Альдор, сидевший у двери, кивнул Илании на прощание. Она поднялась к себе.

Комната была маленькой, чистой, пахла морем и сушёными травами.

Илания зажгла свечу. Села у окна. Открыла дневник.

Буквы плыли. Она всматривалась, пытаясь ухватить смысл, но язык ускользал. Похоже на тот, что используют в храмовых книгах, но искажённый, старый. Она понимала отдельные слова, но не фразы.

Зато схемы… Схемы были понятны.

Она водила пальцем по линиям, чувствуя, как внутри отзывается эхо. Кто-то здесь знал. Кто-то помнил. Кто-то пытался записать знание, чтобы не умерло.

Свеча догорала. Глаза слипались. Илания положила голову на сложенные руки.

Она провалилась в сон неожиданно — как в омут.

И в этом сне буквы засветились.

Илания видела себя со стороны — склонившуюся над книгой. Видела, как страницы начинают мерцать мягким золотым светом. Как буквы отрываются от бумаги и плывут в воздухе, перестраиваясь, складываясь в новые слова.

Слова, которые она понимала.

«Слушай. Запоминай. Передай другим».

Голос был старым. Уставшим. Но твёрдым.

«Когда-то магия текла по этому миру, как вода по руслу реки. Ею было наполнено всё — земля, камни, воздух, люди. Каждый мог черпать. Каждый был счастлив».

Илания видела картинки, всплывающие перед глазами. Зелёные холмы, пронизанные голубоватым сиянием. Людей, которые проводили руками над полями, и те колосились быстрее. Детей, игравших с огнём, который не обжигал.

«Но пришли другие. Те, кто увидел в этом выгоду. Кто понял: если запретить магию для всех, но оставить для себя — можно стать богами. Они назвали себя стражами порядка. Они говорили, что магия опасна. Что её нужно контролировать. Что простым людям она ни к чему».

Картинка сменилась. Костры. Люди в мешках, привязанные к столбам. Крики.

«Их казнили тысячами. Тех, кто отказывался забыть. Кто учил детей. Кто хранил книги. Магию страшились. Магию проклинали. Ею перестали пользоваться, и канал истончался с каждым поколением, потому что сила требует движения, как река требует течения».

Илания чувствовала эту боль. Эту потерю. Она сама пришла из мира, где магия была точной наукой, где ею владели лучшие. И теперь понимала: её мир был не началом. Он был возрождением после долгого забвения.

«Но не всё уничтожено. Есть места, где сила не ушла. Где она спит, запечатанная теми, кто не хотел отдавать её убийцам. Ищи вход. Там сила ещё жива».

Буквы вспыхнули ярче и погасли.

Илания открыла глаза.

Свеча догорела, фитиль дымил чёрной струйкой. За окном серело небо — близкий рассвет.

Дневник лежал раскрытый на той же странице. Буквы были обычными. Тёмными. Мёртвыми.

Но Илания знала: это был не сон.

Внизу уже было шумно.

Голоса, звон посуды, запах жареной рыбы — таверна просыпалась раньше всего порта. Илания спустилась.

Альдор и Алесий сидели за дальним столом, склонившись над картой. Перед Альдором стояла кружка с водой, перед Алесием — пустая, из-под утреннего отвара. На столе горела свеча — хотя солнце уже заливало залу, здесь, в углу, было темновато.

— Садись, — Альдор поднял голову и кивнул на лавку рядом. — Как раз тебя ждали.

Илания села. Карта была та же, что вчера показывал Торвальд, — с отметками, крестами и пометками, сделанными рукой Альдора.

— Смотри, — он ткнул пальцем в точку на севере, у подножия Серых гор. — «Плачущий утёс». Место, про которое старики в порту шепчутся. Говорят, туда даже звери не ходят.

— И люди, соответственно, тоже, — добавил Алесий. — Ни охотников, ни дровосеков, ни беглых. Пусто.

Альдор провёл линию от Порта Креп на север, вдоль берега.

— Три дня. Может, четыре, если погода испортится или дороги развезёт. Первый день — ещё люди, сёла, тракт. Второй — лес начинается, дичь, глухо. Третий — предгорья. Там уже никого.

— А четвёртый — утёс, — закончила Илания.

Альдор кивнул.

— Что там искать — пока не знаем. Но Торвальд сказал: старые карты отмечают это место как «закрытое». Значит, есть что закрывать.

Илания молчала.

Она знала теперь больше, чем они. Знала про вход. Про силу, которая спит под камнем. Про тех, кто ждёт.

Но рассказывать не стала.

Не потому что не доверяла. А потому что сначала нужно было понять самой. Убедиться, что видение — не игра уставшего мозга. Что дневник не врёт.

— Согласна, — сказала она коротко. — Когда выступаем?

Альдор и Алесий переглянулись.

— Я говорил, — осторожно начал Алесий, — Латии бы отдохнуть. День-два. Дорога вымотала, хоть и не признаётся. Пусть поспит по-человечески, в себя придёт.

— Два дня, — согласилась Илания. — Запасы пополним. Снаряжение проверим.

Альдор свернул карту, убрал в чехол.

— Тогда послезавтра с рассветом. Я проверю лошадей, подковы, сбрую. Алесий, на тебе припасы.

— Геля не пойдет с нами? — спросила Илания.

Альдор покачал головой:

— У неё таверна. Сестра всегда остаётся здесь.

Гелю Илания нашла на кухне.

Та возилась у печи — огромные чугуны, шипящее масло, горки нарубленной зелени. Руки двигались быстро, привычно, а над плечом парила тряпка, готовая в любой момент вытереть пот со лба или протереть стол.

— Геля, — позвала Илания.

Та обернулась, вытерла руки о фартук, тряпка послушно упала на крючок.

— Чего не спишь? Рано ещё.

— Поговорить надо.

Геля глянула на неё, на дверь в залу, где Альдор с Алесием всё ещё сидели над картой. Усмехнулась.

— Про поход? Слышала уже. Альдор вчера обмолвился, что в горы собираетесь.

— Да. — Илания помедлила. — Ты с нами?

Геля замерла. Потом расхохоталась — звонко, искренне, запрокинув голову.

— Я? В горы? — Она утёрла выступившую слезу. — Ты видела меня без фартука? Я ведь кроме этой кухни ничего не знаю. У меня таверна, счета, поставщики, клиенты, которым плевать, что хозяйка в горы ушла. — Она покачала головой. — Нет, милая. Моё место здесь.

Илания кивнула. Она ждала этого ответа.

— Но если бы… — начала она.

— Если бы не таверна? — Геля вдруг стала серьёзной. — Если бы не долг перед мужниной памятью, не люди, которые от меня зависят? — Она помолчала, глядя куда-то в сторону, в окно, за которым шумел порт. — Может, и пошла бы. Страшно интересно, что там, в этих ваших утёсах.

Она перевела взгляд на Иланию. Зелёные глаза были тёплыми, но твёрдыми.

— Ты иди. А я тут посторожу. Если что — будет куда вернуться.

Илания смотрела на неё и понимала: это тоже сила. Не та, что в горах, под камнями. Та, что держит дом, людей, порядок. Без таких, как Геля, мир рассыплется.

— Спасибо, — сказала она просто.

— За что? — удивилась Геля.

— За дневник. И за… — Илания запнулась, подбирая слово. — За веру.

Геля усмехнулась, махнула рукой.

— Иди уже.

Илания вышла с кухни, но на пороге обернулась.

Геля уже колдовала над чугунами, тряпка снова летала над головой, а на плите сами собой двигались крышки, выпуская пар.

«Она даже не знает, — подумала Илания. — Не знает, что могла бы стать великой. Но, может, её величие — в другом. В том, чтобы просто быть».