Я выбираю развод (СИ)

Глава 29

Делаю шаг вперед, потом еще один, и каждый шаг отдаётся в коленях ватной слабостью. Сердце бьётся где-то в горле, пульс стучит в ушах гулко, перекрывая детский смех вокруг. Пальцы немеют, сжимаются в кулаки в карманах куртки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли, но эта боль даже приятна. Заземляет, не даёт провалиться обратно в липкий ужас последних недель.

Саша стоит спиной ко мне, широкие плечи под темным пальто кажутся ещё массивнее на фоне детской площадки с пластиковыми горками и яркими качелями. Держит Тимура на руках уверенно, одной ладонью поддерживает под попой, другой обнял за спинку. Разговаривает с ним негромко, низкий голос смешивается с детским гомоном, слова неразборчивы, но интонация… мягкая. Почти нежная.

Тимур смеётся звонко, чисто, запрокидывает головку, упирается ладошками в отцовскую грудь. Щёки круглые, чуть загорелые от осеннего солнца, волосы отросли, стали гуще. Мой мальчик. Мой малыш, которого не держала на руках тридцать один день, не чувствовала тепло его тела, не вдыхала запаха детского шампуня и молока. Грудь сжимается так, что на мгновение забываю, как дышать. Перед глазами всё плывёт, и только одно держит — страх, что если сейчас разрыдаюсь посреди парка, ноги просто откажутся идти дальше.

Саша поворачивает голову, будто чувствует взгляд. Замечает меня сразу. Темные глаза расширяются, зрачки сужаются, на лице мгновение пустота, а потом жесткая маска. Та самая, деловая, каменная, которой он встречает неудобных партнеров.

Я останавливаюсь в трёх шагах. Ближе не получается. Будто невидимая стена встает между нами, упруго отталкивает назад. Ноги дрожат, колени подгибаются, но я вцепляюсь в эту дистанцию как в единственно возможную опору.

Тимур замечает меня спустя секунду. Сначала просто смотрит, моргает часто, будто пытается сфокусироваться. Потом лобик морщится, рот приоткрывается, и звук, которого боюсь и жду одновременно, рвётся наружу:

— Ма-ма?

Голос хриплый, удивленный, словно он не уверен, имеет ли право так меня назвать. Я глотаю воздух рваным вдохом, горло моментально сжимается, глаза заливает горячая влага. Моргание не помогает, слёзы всё равно прорываются, скатываются по коже обжигающими дорожками.

— Тимка… — шепчу почти беззвучно, делаю ещё шаг, плечи сами тянутся вперед, руки поднимаются, как у утопающего к воздуху. — Солнышко моё…

Саша медленно опускает Тимура на землю. Делает это аккуратно, будто нехотя, словно боится отпустить. Малыш не раздумывает ни секунды. Подошвы его маленьких ботиночек шлёпают по резиновому покрытию площадки, ручки тянутся ко мне. Через секунду он врезается в мои ноги, цепляется за колени так, что я чуть не падаю.

Опускаюсь на корточки, обнимаю его так крепко, что боюсь задушить. Но остановиться не могу. Прижимаю к себе, вдыхаю знакомый до боли запах кожи и детского порошка, целую в макушку, щеки, нос, лоб. Слёзы капают ему на волосы, на шапку, на куртку, оставляют мокрые пятна, но стирать их не собираюсь. Каждый поцелуй как попытка наверстать месяц разлуки, втиснуть в одну минуту все неданные за это время объятия.

В груди что-то ломается со слышимым внутренним хрустом. Падает, рассыпается на осколки, но на место проваливающейся пустоты приходит не темнота, к которой привыкла за этот год, а яркая, режущая боль. Живая. Настоящая.

— Мама, — Тимур повторяет уже увереннее, прижимаясь щекой к моей шее, цепляется пальцами за ворот куртки. Тело ребёнка горячее, плотное, ощутимое. Не сон. Не галлюцинация. Ощущаю каждое его движение кожей, мышцами, костями. Плечи дрожат мелкой судорогой, и только теперь понимаю, как сильно замёрзла за этот месяц внутри.

— Привет, малыш, — выдыхаю в его волосы, голос срывается, но я даже не пытаюсь его выровнять. — Мамочка здесь. Мамочка… вернулась.

Слово режет слух. Оно звучит слишком окончательно, хотя сама не знаю, вернулась ли окончательно или просто вышла из эскалации на соседней станции посмотреть, что осталось.

Чувствую, как чей-то взгляд буквально прожигает затылок. Поднимаю глаза. Саша стоит там же, на расстоянии трёх шагов. Руки скрещены на груди, пальцы сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Скулы напряжены, под кожей перекатываются желваки. Губы сжаты в узкую линию. Взгляд тяжёлый, темный, как перед грозой.

— Ты решила появиться, — произносит он медленно, без приветствия, без вопросов, без как ты. — Наконец-то.

В каждом слове слышу не только раздражение, но и усталость. Глухую, вязкую, ту, которая зажигает тени под глазами и сутулит спину в тридцать восемь, как у старика.

Встаю, удерживая Тимура на руках. Он обвивает меня ножками, прижимается всем телом, зарывается лицом в шею, словно боится, что исчезну снова, если посмотрит в сторону. Вес ребёнка тянет вниз, спина ноет, но отпускать не собираюсь.

— Да, — отвечаю тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Речь отдаётся вибрацией в грудной клетке, каждое слово как шаг по льду — осторожный, выверенный. — Решила.

Пауза растягивается, воздух между нами густеет, становится вязким, почти осязаемым. Дышать тяжело — не от холода, от углекислого коктейля из вины, обиды, злости и… чего-то ещё, от чего тошнит. Страх? Надежда? Оба.

Саша делает шаг ко мне, сокращая дистанцию до метра. Такой близости достаточно, чтобы почувствовать его запах: одеколон, ткань, смешанная с легким кислым ароматом бессонных ночей и чужих рук, укачивающих ребёнка. Такое сочетание раньше ассоциировалось с домом. Сейчас сжимает желудок спазмом.

— Целый месяц, — он смотрит прямо, не моргая, будто хочет просверлить дыру в черепе и вытащить ответы голыми руками. — Тридцать один день. Ноль звонков. Ноль сообщений. Ноль попыток увидеть сына. Просто исчезла. Бросила.

Бросила. Слово бьёт, как пощёчина. Горячая, хлесткая. Пальцы цепляются крепче за ткань Тимуриной куртки, чтобы не разжать руки в ответ.

— Я не… — язык спотыкается. Вдох. Выдох. — Я болею, Саш.