Я выбираю развод (СИ)

Глава 30

Он фыркает, ирония режет уши.

— Да, я заметил, — губы искривляются в резкой, неприятной усмешке. — Болезнь такая, да? Называется обиделась и ушла к подруге.

В висках шумит, кровь приливает к лицу, кожу словно обжигает изнутри.

— Не к подруге, — говорю спокойнее, чем ожидала от себя. — К себе. Впервые за много лет.

Саша хмурится, морщинка между бровями углубляется.

— Что это вообще значит, Юля? — в голосе раздражение и непонимание. — Что за загадки?

Отвожу взгляд на секунду, чтобы вдохнуть, собрать в одну кучку слова, которые крутились в голове всю ночь перед этой встречей. Всё тело как натянутая струна — малейшее неверное движение, и она лопнет, хлестнёт по живому.

— Послеродовая депрессия, — произношу медленно, отчётливо, смотря ему прямо в глаза, будто проверяю, попадут ли слова в цель. — Официальный диагноз. Врач. Лекарства. Терапия. Не обиделась, не истерю, а болею. Понимаешь?

Он опускает взгляд на секунду, как будто обдумывает сказанное. По лицу ничего не считываю. Привычная броня, годами отточенная на переговорах. Только пальцы на предплечьях впиваются сильнее.

— Хочешь сказать, — голос становится тише, более опасным, — Что твоё исчезновение это… лечение?

— Моё исчезновение, — делаю акцент, поднимая подбородок, — Это попытка не утонуть окончательно. Попытка признать, что я не железная. Что не справляюсь. Что если бы осталась там, дома, еще немного, то случилось бы что-то очень плохое. Для меня. Для Тимура. Для всех.

Саша резко выдыхает, последний аргумент задевает.

— Для Тимура, — повторяет он, будто пробует слово на вкус, и в глазах мелькает боль, быстрая, но настоящая. — Ты серьёзно считаешь, что для него лучше месяц без матери?

Сжимаюсь изнутри от этого удара. Вина вцепляется когтями в диафрагму, дергает вниз. Перехватывает дыхание.

Тимур шевелится, отстраняется чуть, заглядывает мне в лицо, трогает пальчиком мокрую щеку.

— Ма, плак? — спрашивает жалобно, с тем раздирающим простодушием, от которого хочется выть.

Силиться улыбнуться. Вытираю слёзы тыльной стороной ладони, целую его ладошку.

— Нет, солнышко, уже нет. Всё хорошо.

Ложу. Пока лгу. Но ради его спокойствия готова на это.

Поднимаю глаза на Сашу.

— Для него лучше живая мать, — произношу медленно, — Чем мать, которая однажды не встанет с кровати. Или… встанет и выйдет в окно.

Муж вздрагивает. Лицо бледнеет, как будто я врезала кулаком в живот. Взгляд соскальзывает на секунду куда-то мимо, в пустоту, будто там пытается найти опору.

— Не драматизируй, — выдавливает наконец, но звук получается глухим, как будто голос идет откуда-то из глубины грудной клетки, сквозь бетон.

— Это не драма, — качаю головой, чувствуя, как по спине проходят мурашки от собственных слов. — Это диагноз.

На секунду наша взаимная ненависть, обида, гордыня отступают в сторону. Остаются мы двое. Двое когда-то любимых друг друга людей, стоящих посреди детской площадки с нашими же генами на руках, и между нами слово, которого никто не хочет признавать: болезнь.

Вдыхает глубже, выпрямляется, взгляд снова обретает жёсткость.

— Хорошо, — говорит тихо. — Допустим. Допустим, я поверю. Но это не отменяет факта: ты ушла. Без разговора. Без попытки… — он запинается на этом слове, будто оно царапает горло изнутри, — без попытки объяснить. Бросила меня один на один с ребёнком, работой, домом.

В голосе сквозит не только злость, но и утомление. Год слышу только про его усталость, но впервые за долгое время замечаю её по-настоящему: осанка чуть согнулась, в форме плеч появилось что-то чужое — тяжесть.

Внутри что-то ёкает. Непривычное, не чёрное. Сложно назвать это сочувствием, скорее узнавание: он тоже не тянет. Не справляется. Тяжело признать это вслух, но глаза выдают.

— А как думаешь, — спрашиваю глухо, — что я делала все эти месяцы? Лежала на диване и красила ногти, пока ты геройски пахал? Я тонула, Саш. Тонула в подгузниках, детских криках и собственной пустоте. Ты видел только, что я не хочу секса. А то, что я не хочу жить, не заметил.

Слова срываются сами, без фильтра, и уже поздно их останавливать. Плечи трясутся, вдоль позвоночника пробегает дрожь, словно меня поставили под ледяной душ. Пальцы впиваются в спину Тимура, он поскуливает, и я тут же ослабляю хватку, глажу по спинке.

Саша сглатывает. Плотный кадык дергается. Он делает крошечный шаг ко мне, будто хочет… обнять? Нет. Останавливается на полуслове движения, кулаки сжимаются сильнее.

— Ты могла сказать, — голос ломается, ровность улетучивается, остается грубый, ободранный край. — Не играя в призрака. Не исчезая так, что я… — он обрывает фразу, сминая её во рту. — Чёрт.

Могла. Да. Но чтобы сказать, нужно было осознать. А я слишком долго жила на автомате, чтобы различать собственные чувства. Только телу хватило смелости лечь и не вставать. Голова продолжала твердить: надо, должна, обязана.

Ветер пробегает по аллее, поднимает мелкие листья, шуршит в кронах. На площадке кто-то падает, истерически ревёт, мать бросается, подхватывает, шикает. Фоном детство, фоновой радостью, к которому не имею доступа.

— Я сейчас не за тем здесь, — выдыхаю наконец, чувствуя, как внутри медленно проступает холодная ясность. — Не чтобы оправдываться. И не чтобы обвинять. Я пришла увидеть сына. И… — глотаю комок, — и поговорить. Спокойно. Если вообще так ещё возможно между нами.

Саша улыбается криво. Улыбка безрадостная, с горечью.

— Спокойно, — повторяет, взгляд скользит к моим дрожащим рукам, к мокрым щекам, к ухватившемуся за меня ребёнку. — Это вряд ли. Но попытаться, наверное, можем.

Кивает в сторону лавочки чуть в стороне от площадки. Деревянная, со слезшей краской, под ней кучка окурков. Запах табака поднимается от земли, и меня едва не выворачивает — и от запаха, и от того, что рядом с детской площадкой вообще курят.

— Садиться не буду, — мотая головой, чувствую, как внутри всё сжимается от отвращения, жест выходит резким. — Здесь воняет.

— Ладно, — он даже не пытается спорить. — Пойдем вокруг пройдёмся.

Сжимает ремешок детского рюкзачка у себя на плече, делает несколько шагов по дорожке, не оглядываясь, но одновременно не отрываясь далеко. Ждёт. Предлагает. Не приказывает. Уже необычно.

Я иду рядом. Тимур переворачивается у меня на руках, тянется к отцу, пытается ухватить его пальто, видимо, по привычке. Привык к тому, что именно папа несёт. Внутри что-то болезненно колет, но я выдыхаю, аккуратно передаю сына Саше. Тело резко реагирует на потерю тепла: грудь словно оголяют на морозном ветру. Руки остаются пустыми, пальцы рефлекторно сжимаются в воздухе, потом находят карманы, прячутся там.

Смотрю, как Саша принимая Тимура, инстинктивно обнимает его так, будто делал это всю жизнь. Пальцы сами находят правильную точку поддержки, прижимают ребёнка к себе. Тимур утыкается в отцовское плечо, но периодически оборачивается на меня, будто проверяет, что не исчезла.

Иду рядом, на расстоянии полушага. Ветер бьёт в лицо, щиплет кожу, но в ушах всё равно стоит жар. Ноги тяжелые, будто туфли залиты свинцом.

— Где ты жила? — голос Саши сдержан, но в нем пробивается что-то похожее на… тревогу? — Катя сказала, что ты уехала. Не сказала куда.

Криво усмехаюсь.

— Не в отеле с Викой, можешь не переживать, — выплевываю колючку, даже видя, как его плечи напрягаются на этом имени. Маленькая месть, жалкая, но такая сладкая.

Он сжимает губы, взгляд темнеет.

— Вика здесь ни при чём, — бросает резко.