Я выбираю развод (СИ)

Глава 37

Открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают где-то между языком и небом, отказываются выходить наружу. Смотрю на Сашу, на его покрасневшее лицо, на влажные от пота виски, на букет пионов, который теперь лежит на столе тяжелым розовым облаком. Запах цветов смешивается с его одеколоном, создает приторную смесь, от которой слегка кружится голова. Или это от таблеток? Или от того, что муж стоит в моей убогой комнате и просит вернуться домой?

Домой. Слово звучит так странно, когда применяю его к тому двухэтажному коттеджу с идеальными газонами и пустыми комнатами. Был ли он когда-нибудь домом? Или просто красивой клеткой, где я медленно задыхалась, теряя себя по кусочкам?

— Саша, — начинаю медленно, чувствуя, как горло сжимается от напряжения. Пальцы сами тянутся к поясу халата, теребят узел нервными движениями. — Ты говоришь правильные слова. Те самые, которые хотела услышать месяц назад, год назад. Но как мне поверить, что это не просто страх? Страх потерять контроль над ситуацией?

Он вздрагивает, словно я ударила его физически. Челюсть напрягается так, что под кожей выступают острые линии костей. Глаза темнеют, становятся почти черными в тусклом свете комнаты.

— Контроль? — повторяет он медленно, и в голосе появляются металлические нотки. — Юля, если бы дело было в контроле, я бы просто забрал тебя отсюда. Прямо сейчас. Без разговоров и объяснений.

Внутри что-то холодеет от этих слов, от того, как легко он произносит их, словно действительно способен на такое. Спина автоматически выпрямляется, плечи отводятся назад. Защитная реакция тела, когда чувствует угрозу.

— Вот именно, — говорю тише, но тверже. — Вот именно поэтому я не уверена, Саша. Потому что ты все еще думаешь, что можешь просто забрать, решить за меня, распоряжаться моей жизнью, как считаешь нужным.

Он замирает, и вижу, как работает его мозг, как пытается переформулировать сказанное, найти правильные слова. Руки сжимаются и разжимаются по швам, пальцы дергаются мелкими движениями.

— Я неправильно выразился, — произносит наконец, делая глубокий вдох. — Не забрал бы. Не имею права. Понимаю это теперь. Просто хотел сказать, что не контроль движет мной, а отчаяние.

Отчаяние. Слово повисает между нами тяжелым грузом. Смотрю на него внимательнее, замечаю детали, которые раньше ускользали от внимания. Мятая рубашка под курткой, небритая щетина на щеках, красные прожилки в белках глаз. Он действительно не спал ночью, действительно читал про депрессию, пытался понять.

Но достаточно ли этого? Достаточно ли одной бессонной ночи, чтобы искупить год игнорирования, месяцы измены, недели запугивания?

— А что с Викой? — спрашиваю резко, и вижу, как он вздрагивает от имени. Весь корпус дергается, словно от удара током. — Она тебе отказала, и ты решил вернуться ко мне? Удобно так выходит, правда?

Лицо Саши краснеет еще сильнее, но не от смущения. От злости. Ноздри раздуваются, дыхание учащается. Делает шаг вперед, нависает надо мной всем своим ростом, и инстинктивно отступаю назад, пока спина не упирается в стену. Холодные обои обжигают кожу сквозь тонкую ткань халата.

— Она не отказывала, — цедит он сквозь сжатые зубы. — Потому что я даже не давал ей шанса отказать или согласиться. Прекратил это дерьмо сам, понимаешь? Отправил сообщение, что между нами все кончено, заблокировал ее номер и удалил из контактов.

Слова падают резко, как пули из автомата, каждое бьет в цель, заставляет дрогнуть сомнения. Хочется поверить, так отчаянно хочется, что внутри все сжимается болезненным комком. Но страх сильнее желания. Страх снова ошибиться, снова довериться и получить удар в спину.

— Покажи, — требую внезапно, и сама удивляюсь твердости собственного голоса. — Покажи мне переписку. Покажи, что действительно закончил это.

Саша замирает, смотрит на меня долго. В глазах мелькает что-то похожее на обиду, но он не спорит. Лезет в карман куртки, достает телефон, разблокирует экран быстрым движением большого пальца. Протягивает мне аппарат молча.

Беру дрожащими пальцами, смотрю на экран. Мессенджер открыт на чате с Викой.

“Это окончательно. Не пиши больше.”

Ниже серые сообщения от нее, не доставленные.

“Саша, подожди, давай поговорим.” “Ты серьезно?” “Это из-за нее?”

Целая серия отчаянных попыток достучаться, которые остались без ответа.

Прокручиваю выше, читаю переписку за последние месяцы, и каждое слово режет острее ножа. Нежности, планы на встречи, обсуждение отелей. Саша пишет сдержанно, коротко, но пишет. Подтверждает время, соглашается на варианты. До определенного момента. До того сообщения три недели назад:

“Вика, нам нужно поговорить.”

Дальше следует длинный монолог от него, и читаю, чувствуя, как внутри все переворачивается.

“Я совершил ошибку. Огромную. То, что между нами началось, не должно было случиться. У меня жена, сын, семья, которую я разрушаю своими действиями. Прости, но мы должны прекратить это.”

Вика отвечает истерично, требует встречи, объяснений. Саша отказывает раз за разом, становится все жестче, холоднее. Последняя переписка перед вчерашним сообщением датирована неделей назад. Она пишет:

“Ты трус. Не можешь даже посмотреть мне в глаза и сказать правду.”

Он отвечает коротко: “Правда в том, что я использовал тебя, чтобы убежать от проблем дома. Это было нечестно по отношению к тебе и подло по отношению к жене. Прости.”

Возвращаю телефон Саше, и руки трясутся так, что чуть не роняю аппарат. Он подхватывает быстро, убирает обратно в карман. Смотрит на меня вопросительно, ждет реакции.

— Три недели назад, — произношу медленно, и голос звучит странно, словно принадлежит кому-то другому.

Он кивает молча, не сводит взгляда.

— Тогда почему? — спрашиваю тише, чувствуя, как по щекам текут горячие дорожки. Слезы. Опять эти проклятые слезы, которые текут сами, помимо воли. — Почему не сказал мне сразу? Почему позволил думать все это время, что ты все еще с ней?

Саша проводит рукой по лицу, оставляя красные следы на коже. Дышит тяжело, прерывисто.

— Потому что боялся, — признается он хрипло. — Боялся, что если скажу, ты все равно не поверишь. Что одно признание не изменит того факта, что я предал тебя. Что мне нужно было сначала понять самому, что произошло, почему я так поступил, прежде чем пытаться объяснить тебе.

Слова правильные, такие правильные, что внутри что-то начинает таять, размягчаться. Но страх держит крепче. Не дает расслабиться, поверить, принять извинения.

— А Тимур? — голос срывается на имени сына, и приходится откашляться, чтобы продолжить. — С кем он сейчас? Ты оставил его с няней и примчался сюда? Что если с ним что-то случится?

— Светлана Петровна с медицинским образованием, — отвечает Саша твердо. — Работала в детской больнице пятнадцать лет, прежде чем стать няней. У нее безупречные рекомендации. С Тимуром ничего не случится. Он в безопасности, накормлен, играет сейчас, наверное.

Наверное. Слово царапает нервы. Наверное, играет. Наверное, в безопасности. Наверное, не плачет, не спрашивает про маму, которая бросила его месяц назад и даже не позвонила вчера, как обещала Кате.

Вина обрушивается тяжелой волной, накрывает с головой, топит в липкой черноте. Какая я мать? Стою здесь, выясняю отношения с мужем, пока сын дома один с чужой женщиной.

— Я не могла, — шепчу, больше себе, чем Саше. — Вчера не могла увидеть его. Боялась, что сорвусь, что не отпущу, что схвачу и убегу куда-то, где нас никто не найдет.

Саша делает еще шаг, теперь между нами совсем мало пространства. Поднимает руку медленно, словно боится спугнуть, и осторожно касается моей щеки. Ладонь теплая, большая, накрывает половину лица. Большой палец стирает слезу мягким движением.

— Поэтому я здесь, — говорит он тихо. — Поэтому примчался сюда с утра пораньше, не мог ждать. Боялся, что ты действительно сделаешь что-то необратимое. Что мысли, о которых говорила, станут не просто мыслями.

Внутри все сжимается от этих слов, от осознания того, насколько близко стояла к краю. Насколько реальна была угроза для себя и, может быть, для Тимура, если бы депрессия затянула еще глубже.

— Таблетки работают, — повторяю снова, нуждаясь в том, чтобы он понял, поверил. — Терапия помогает. Мне уже лучше, честно. Не отлично, не идеально, но лучше, чем было месяц назад.

Он кивает, но руку не убирает. Смотрит так пристально, что хочется отвести взгляд, спрятаться от этой интенсивности.

— Тогда поезжай домой, — просит он снова, и голос дрожит на последнем слове. — Не ради меня. Ради Тимура. Он скучает, Юля. Каждый день показывает на твои фотографии, лепечет что-то. Няня хорошая, но она не мама. Ему нужна ты.

Сердце разрывается на части от этих слов. Представляю своего малыша, как он тычет пухлым пальчиком в мое изображение на снимках, как зовет меня на своем детском языке. Представляю, как засыпает без моей колыбельной, как просыпается и не находит меня рядом.

— Я боюсь, — признаюсь шепотом. — Боюсь вернуться и снова оказаться в той же яме. Боюсь, что ты обещаешь сейчас, а через неделю все вернется на круги своя. Боюсь поверить и разочароваться еще больнее, чем в прошлый раз.

Саша наклоняется ближе, лоб почти касается моего. Дыхание смешивается, теплое и частое.

— Тогда не верь словам, — шепчет он. — Верь делам. Поезжай домой, и я докажу каждым своим действием, что изменился. Что понял наконец, какой был идиотом. Что готов работать над собой. И исправить то, что натворил.