Я выбираю развод (СИ)

Глава 35

Сон разрывается на части резким, настойчивым стуком в дверь. Первые секунды не понимаю, где нахожусь, почему так темно и почему кровать такая жесткая. Потом память возвращается тяжелым грузом: коммуналка, чужая комната, месяц без дома. Стук повторяется громче, требовательнее, и я переворачиваюсь на спину с глухим стоном, смотрю в потолок, где трещина расползается серой паутиной. Часы на тумбочке показывают половину восьмого утра, и раздражение вспыхивает горячей волной внутри груди, растекается по рукам и ногам неприятным жаром. Кто стучит в такую рань?

Стук не прекращается, становится еще настойчивее, и я сбрасываю одеяло резким движением, ставлю босые ступни на холодный линолеум. Ледяная поверхность обжигает подошвы, посылает мурашки вверх по икрам. Голова кружится от резкого подъема, мир плывет перед глазами размытыми пятнами, и приходится схватиться за спинку кровати, чтобы не упасть. Пальцы впиваются в дерево до боли. Таблетки все еще дают побочные эффекты по утрам, и тело реагирует на каждое движение замедленно, словно плывет в густом сиропе.

Натягиваю халат на плечи, ткань царапает кожу неприятно, завязываю пояс дрожащими пальцами, и иду к двери медленно, спотыкаясь о край потрепанного коврика. Стук повторяется снова, уже совсем громкий, и я готова накричать на соседку, которая постоянно жалуется на шум, хотя сама грохочет кастрюлями по ночам.

Дергаю дверь на себя резко, открываю рот, чтобы высказать все, что накопилось за эти недели, но слова застревают в горле болезненным комком. Перед носом огромный букет цветов, такой большой, что человека за ним не вижу сразу. Пионы. Мои любимые розовые пионы, которые никогда не покупаю себе сама, потому что дорогие. Букет огромный, пышный, и аромат бьет в нос сладкой волной, заставляет зажмуриться на секунду. Головокружение усиливается от запаха, я хватаюсь за косяк свободной рукой.

Букет опускается медленно, и за ним появляется лицо Саши. Красное, раскрасневшееся, с мокрыми от пота висками и растрепанными волосами. Дышит тяжело, прерывисто, словно бежал сюда, а не ехал на машине. Грудь вздымается и опадает под курткой. Глаза блестят лихорадочно, смотрят на меня так пристально, что хочется отвести взгляд, но не могу, застываю на месте с открытым ртом.

— Юля, прости, я не мог ждать, — говорит быстро, захлебываясь словами, и голос срывается на высоких нотах. — Всю ночь читал, искал информацию, и я понял. Понял, какой же я мудак, какой слепой идиот. Как я мог не видеть, что происходило? Как мог обвинять тебя во всем этом?

Стою молча, держусь за дверной косяк, потому что ноги подкашиваются от неожиданности. Пальцы немеют от напряжения, впиваются в дерево так, что под ногтями появляется белая полоска. Саша здесь, с цветами, в половине восьмого утра, говорит то, что я хотела услышать месяц назад, год назад, но слова звучат нереально, словно я все еще сплю и это просто очередной сон.

Он протягивает букет мне, и я беру автоматически, прижимаю к груди, чувствую, как мокрые стебли просачиваются сквозь тонкую ткань халата холодом, оставляют влажные пятна на коже под ребрами. Саша заходит внутрь без приглашения, закрывает дверь за собой, и в маленькой комнате сразу становится тесно от его присутствия, от запаха его одеколона, смешанного с потом и чем-то еще, острым и тревожным. Воздух сгущается, давит на грудь.

— Я читал про послеродовую депрессию, — продолжает он, и руки его дрожат, когда он проводит ладонями по лицу, оставляя красные следы на щеках. — Читал про симптомы, про последствия, про то, что может случиться, если женщина не получает помощь. И понял, как ты себя чувствовала. Нет, не так. Понял! что ты была на грани, а я вместо того, чтобы помочь, только усугублял ситуацию.

Букет тяжелеет в руках, руки начинают дрожать под весом, и я опускаю его на стол медленно, не сводя взгляда с мужа. Стебли скользят по ладоням влажно. Он выглядит растерянным, напуганным даже, и это так непривычно видеть Сашу без привычной маски уверенности и контроля.

— С женой же надо как с машиной, — выпаливает он внезапно, и я вздрагиваю от сравнения. Мышцы спины напрягаются болезненно. — Понимаешь? Когда покупаешь машину, ухаживаешь за ней, обслуживаешь, следишь, чтобы все работало правильно. А с тобой я перестал это делать. Решил, что ты как что-то само собой разумеющееся, что будешь просто существовать рядом, функционировать, а я могу не прилагать усилий.

Сравнение с машиной обжигает, режет острее ножа, и я сжимаю губы плотно, чтобы не выплеснуть то, что кипит внутри. Желудок сжимается болезненным комком. Он сравнивает меня с машиной? Серьезно? Но Саша, видимо, замечает мое выражение лица, потому что поднимает руки в примирительном жесте.

— Нет, подожди, я не то хотел сказать, — торопится исправиться, делает шаг ближе. — Я хочу сказать, что забыл о главном. Когда женился на тебе, я взял ответственность. За тебя, за твою жизнь, за твое счастье. А я подвел тебя. Чертовски подвел, потому что перестал видеть в тебе человека, перестал спрашивать, что ты чувствуешь, чего хочешь, что тебе нужно. Думал только о себе, о своих потребностях, о своей обиде на то, что ты изменилась после родов.

Голос его дрожит на последних словах, и я вижу, как сжимаются его кулаки по швам, как напрягается челюсть. Он действительно переживает, и это видно по каждому движению, по каждой интонации. Но верить ли этому? Сердце колотится учащенно, отдается в висках тяжелыми ударами. Верить ли, что человек может измениться за одну ночь после прочитанных статей?

— Ты понял это за ночь? — спрашиваю тихо, и голос звучит скептически, царапает горло сухостью. — Прочитал несколько текстов в интернете, и вдруг прозрел? Саша, это не работает так. Люди не меняются за сутки.

Он качает головой резко, делает еще шаг, и теперь между нами меньше метра. Чувствую тепло его тела, оно накатывает волной, смешивается с моим холодом.