Я выбираю развод (СИ)

Глава 33

“Главное, что может сделать партнер, это проявить понимание и поддержку. Не обвинять женщину в ее состоянии, не говорить, что другие справляются, не сравнивать ее с другими матерями. Депрессия это болезнь, а не слабость характера или лень.”

Сравнивал. Черт возьми, я говорил Юле сегодня в парке именно это, что другие женщины справляются, что она просто не хочет напрягаться, и лицо ее побледнело от этих слов, глаза наполнились болью, и я тогда не понял, почему она так реагирует. Теперь понимаю, и этот стыд разъедает изнутри горячей кислотой, жжет, заставляет сжиматься желудок болезненным спазмом.

Читаю дальше, и каждое предложение усиливает осознание собственной вины, собственной слепоты, собственного эгоизма.

“Важно разделить обязанности по уходу за ребенком, дать женщине возможность отдыхать, заниматься собой, встречаться с друзьями. Изоляция и постоянная усталость усугубляют депрессию. Партнер должен взять на себя часть домашних дел, не ждать, что женщина справится со всем сама.”

Не разделял. Никогда не разделял обязанности, считал, что это женская работа, что я зарабатываю деньги, а Юля должна вести дом и растить ребенка. Не давал ей возможности отдыхать, не предлагал посидеть с Тимуром, чтобы она могла выйти куда-то, встретиться с Катей, заняться чем-то для себя. Да, у нас была няня. Но жена была привязана к дому, к ребенку, ко мне круглосуточно, и я считал это нормальным, естественным порядком вещей.

Пальцы сжимаются на мышке так сильно, что пластик трещит под напором. Отпускаю резко, провожу ладонями по лицу, и кожа горячая под руками, словно в лихорадке. Дышать становится трудно, воздух застревает где-то в горле, не проходит в легкие нормально, и приходится делать глубокие вдохи, заставлять себя дышать ровно, спокойно.

Открываю еще одну статью, и заголовок бьет прямо в цель: “Последствия нелеченной послеродовой депрессии.” Читаю, и волосы на затылке начинают шевелиться от каждого абзаца, от каждого описания того, что может случиться, если женщина не получает помощь вовремя.

“В тяжелых случаях нелеченная послеродовая депрессия может привести к самоповреждению матери или причинения вреда ребенку. Женщина, находящаяся в состоянии глубокой депрессии, может потерять связь с реальностью, испытывать галлюцинации, бредовые идеи о том, что ребенку будет лучше без нее, или что она должна защитить ребенка от мира, убив его и себя.”

Желудок переворачивается, и меня чуть не выворачивает прямо на стол. Зажимаю рот ладонью, глотаю желчь, которая поднимается к горлу горьким комком. Юля была в таком состоянии. Месяц назад, может, даже раньше, и я не видел, не замечал, был слишком занят собственными проблемами, собственной обидой на то, что жена не уделяет мне внимания, не хочет секса, не ведет себя как раньше.

Встаю из кресла резко, и оно откатывается назад, ударяется о стену с глухим стуком. Начинаю ходить по кабинету снова, руки трясутся, ноги подкашиваются, и приходится держаться за край стола, чтобы не упасть. Что я наделал? Какой же я идиот, какой слепой, бесчувственный мудак, который не увидел, что жена на грани, что она тонет прямо у меня на глазах, а я вместо того, чтобы протянуть руку помощи, пошел к другой женщине, потому что та давала мне то, чего не получал дома?

Останавливаюсь у окна снова, упираюсь лбом в холодное стекло, и оно обжигает кожу ледяным прикосновением, отрезвляет немного. Закрываю глаза, и перед внутренним взором всплывают картины того вечера в ресторане, когда Юля застукала меня с Викой. Помню ее лицо, бледное, с огромными глазами, полными боли и шока, когда она стояла в дверном проеме кабинки с подносом в дрожащих руках. Помню, как десерт полетел мне в лицо, и первое, что я почувствовал, была не вина, а злость на то, что она устроила сцену при свидетелях, испортила дорогой костюм, унизила меня публично.

Не думал тогда о том, что чувствует она. Не думал о том, как больно ей было увидеть мужа с другой женщиной, услышать разговор о планах на будущее, о вилле, о разводе. Думал только о себе, о том, как выкрутиться, как объяснить ситуацию так, чтобы выйти победителем, чтобы она почувствовала себя виноватой, а не я.

Открываю глаза, отрываюсь от стекла, и на нем остается влажное пятно от дыхания, медленно исчезающее в прохладном воздухе. Возвращаюсь к столу, сажусь обратно в кресло, смотрю на экран ноутбука, где все еще открыта статья о последствиях депрессии. Прокручиваю вниз, читаю раздел о том, как распознать кризис, и каждый пункт отзывается в памяти конкретными эпизодами последнего года.

“Женщина избегает зрительного контакта, говорит монотонно, не проявляет эмоций. Может часами лежать неподвижно, не реагируя на окружающих. Перестает заботиться о собственной гигиене, внешнем виде.”

Юля именно так и вела себя последние месяцы. Лежала в кровати, уставившись в потолок, когда Тимур спал, и я заходил в спальню, она даже не поворачивала голову, не здоровалась, просто продолжала смотреть в одну точку. Волосы стали тусклыми, собранными в неряшливый пучок, одежда мятая, и я злился на это, думал, что она перестала следить за собой из лени, из нежелания оставаться привлекательной для меня.

Руки сжимаются в кулаки на столе так сильно, что костяшки белеют, и ногти впиваются в ладони острой болью. Как я мог быть таким слепым? Как мог не видеть очевидного, что жена больна, что ей нужна помощь, а не обвинения и упреки?