Я выбираю развод (СИ)

Глава 40

Ключ поворачивается в замке с металлическим щелчком. Дверь открывается медленно, впуская меня в дом, который месяц назад покинула с твердым намерением больше не возвращаться. Переступаю порог осторожно, словно вхожу на минное поле, где каждый шаг может взорваться воспоминаниями о том, как задыхалась здесь целый год. Прихожая встречает знакомым запахом дорогого освежителя воздуха, которым Саша всегда пользовался, и смешивается с чем-то еще, детским и сладким.

Саша стоит в глубине прихожей у лестницы, держит сына на руках, и малыш вертит головой, ищет глазами источник звука открывшейся двери. Замечает меня, и личико мгновенно светлеет, ротик растягивается в беззубой улыбке, ручки тянутся вперед требовательно.

— Ма-ма! — кричит он радостно, и голос такой звонкий, такой счастливый, что внутри что-то ломается болезненно, острые осколки впиваются в грудь изнутри.

Бросаюсь вперед, не снимая даже куртку, и Саша опускает Тимура на пол осторожно, придерживая за подмышки, пока малыш не встанет на ножки устойчиво. Сын делает несколько неуверенных шагов, цепляется за брючину отца, но тянется ко мне обеими руками, и я опускаюсь на корточки, раскрываю объятия, и он падает в них теплым, тяжелым комочком.

Прижимаю к груди так крепко, что он возмущенно пищит, но не отпускаю, не могу отпустить, вдыхаю запах его макушки, целую мягкие волосики, щеки, нос, лоб. Слезы текут сами, горячие дорожки на холодных щеках, и не вытираю их, позволяю течь свободно, потому что это слезы облегчения, радости, вины, все вместе смешанное в соленый коктейль.

— Мамочка здесь, солнышко, — шепчу ему в ушко дрожащим голосом. — Мамочка вернулась.

Тимур отстраняется, смотрит на меня серьезно, касается пальчиком мокрой щеки, и брови сдвигаются удивленно.

— Плак? — спрашивает он, и голос обеспокоенный, совсем не детский в этот момент.

— Нет, — качаю головой, улыбаясь сквозь слезы. — Это радостные слезы. Мама просто очень скучала.

Он кивает, будто понимает, хотя вряд ли понимает по-настоящему в свой год и три месяца. Прижимается снова, утыкается носом в мою шею, и сидим так на полу прихожей, обнявшись, пока Саша стоит в стороне молча, не вмешивается, не прерывает момент.

Наконец поднимаю взгляд на мужа, и он смотрит на нас с таким выражением лица, какого не видела давно. Мягкость, нежность, что-то похожее на благодарность, все вместе смешанное в одном взгляде, который согревает и пугает одновременно.

— Спасибо, что вернулась, — говорит он тихо, и голос не требует, не давит, просто констатирует факт с облегчением.

— Я вернулась не ради тебя, — отвечаю честно, вставая медленно с Тимуром на руках. — Вернулась ради него. И ради себя. Но есть условия.

Саша кивает серьезно, лицо становится собранным, деловым, словно готовится к важным переговорам.

— Слушаю внимательно.

Перечисляю по пунктам, которые обсуждали с Анной Сергеевной: отдельная комната, продолжение терапии без перерывов, никакой интимной близости до готовности, возможность уйти в любой момент без объяснений, финансовая подушка на случай экстренного отъезда. Говорю твердо, четко, не оставляя места для двусмысленности, и Саша слушает молча, не перебивает, только кивает после каждого пункта.

— Согласен на все, — отвечает он, когда заканчиваю. — Без условий и возражений. Твоя спальня свободна, я сплю в гостиной на диване. Деньги на счет переведу завтра, сколько скажешь. Терапию поддерживаю полностью, если нужно возить тебя на сеансы, скажи, буду возить. Насчет близости даже не думай, я не трону тебя, пока сама не захочешь.

Слова правильные, но верить пока страшно, и внутри скребется недоверие когтями, не дает расслабиться.

— Хорошо, — киваю коротко. — Тогда покажи мне спальню.

Саша поворачивается, идет вперед по коридору к лестнице, и иду следом с Тимуром на руках. Малыш тяжелеет, руки начинают затекать, но не отпускаю, нужно чувствовать его вес, тепло, реальность того, что он рядом.

Поднимаемся на второй этаж, Саша открывает дверь спальни, которую делили десять лет, и комната встречает знакомой обстановкой. Большая кровать с белым бельем, шкаф у противоположной стены, туалетный столик у окна, где раньше наносила макияж по утрам. Все чисто, аккуратно, пахнет свежестью и чем-то цветочным, явно горничная убирала недавно.

— Постель свежая, — говорит Саша, останавливаясь у двери. — Если что-то не так, скажи, поменяю. В шкафу твои вещи, все на местах, не трогал ничего.

Захожу внутрь, оглядываю комнату внимательно, и внутри не поднимается паника, которой боялась. Просто пустота, нейтральность, словно смотрю на гостиничный номер, а не на место, где спала десять лет.

— Хорошо, — говорю тихо. — Спасибо.

Саша кивает, отступает на шаг назад.

— Ужин будет готов через полчаса. Если проголодаешься, спускайся. Или я могу принести сюда, если хочешь есть одна.

Предложение неожиданное, и смотрю на него удивленно, потому что раньше Саша никогда не готовил, считал это женской работой.

— Ты готовишь? — уточняю с недоверием.

Он усмехается криво, без радости.

— Учусь. Месяц без тебя научил многому. Пока получается не идеально, но съедобно. Тимур ест, значит, не яд.

Слова звучат с самоиронией, и внутри что-то теплеет от этого признания. Учится готовить. Меняется действительно, не только на словах.

— Спущусь, — решаю после паузы. — Поем вместе с Тимуром.

Саша улыбается слегка, кивает и уходит, закрывая дверь за собой тихо. Остаюсь одна в спальне с сыном на руках, и сажусь на край кровати медленно, чувствуя, как матрас прогибается под весом. Мягко, удобно, так непохоже на жесткую кровать в коммуналке, где спина затекала по ночам.

Тимур ерзает на коленях, тянется к туалетному столику, где стоят флаконы духов, и опускаю его на пол осторожно, придерживая, пока не встанет устойчиво. Он делает несколько шагов, цепляется за край стола, и смотрю на него, не отрываясь, впитываю каждое движение, каждый звук.

Вот так проходит первый вечер дома: ужин за столом втроем, где Саша подает простую, но вкусную пасту с овощами, кормит Тимура терпеливо, вытирает испачканный ротик салфеткой аккуратно. Разговоров почти нет, только короткие реплики о бытовых вещах, и это нормально, потому что большего пока не готова.

Укладываю Тимура спать в его комнате, пою колыбельную дрожащим голосом, и малыш засыпает быстро, обнимая плюшевого зайца. Целую в лобик, накрываю одеялом и ухожу тихо, прикрывая дверь неплотно, чтобы слышать, если проснется.

Иду в свою спальню, закрываю дверь на замок, и только тогда позволяю себе выдохнуть полной грудью. Первый день прошел без катастроф, без криков, без паники. Саша держит слово пока, и это уже больше, чем ожидала.

Неделя проходит в странном, напряженном ритме, где каждый день похож на предыдущий, но одновременно наполнен маленькими изменениями, которые накапливаются медленно, как снег на ветках перед лавиной. Саша встает раньше меня, готовит завтрак, и запах кофе и тостов проникает в спальню сквозь закрытую дверь, будит мягко, без резкости будильника. Спускаюсь на кухню в халате, волосы собраны в небрежный пучок, лицо без макияжа, и он смотрит на меня коротко, кивает в знак приветствия, но не лезет с расспросами о том, как спала, что снилось, как себя чувствую.

— Кофе готов, — говорит он просто, наливая в мою любимую кружку, ту самую, с синими цветами, которую подарил на третью годовщину свадьбы.

Беру кружку дрожащими пальцами, и горячий фарфор обжигает ладони приятно, отвлекает от мыслей, которые роятся в голове назойливыми мухами. Делаю глоток, и кофе крепкий, горький, без сахара, именно такой, какой люблю, и внутри что-то сжимается от того, что он помнит эти мелочи.

Тимур сидит в высоком стульчике, размазывает кашу по столику пухлыми ручками, и смеется звонко, когда капля падает на пол. Саша вытирает стол терпеливо, и в движениях его нет раздражения, которое раньше появлялось от малейшего беспорядка.

— Я пойду на работу через час, — сообщает он, доедая тост. — Светлана Петровна приедет к девяти. Если что-то понадобится, звони, приеду сразу.

Киваю молча, потому что голос застревает в горле комом, и слова не хотят выходить наружу. Саша уходит наверх, собираться, и остаюсь одна с Тимуром на кухне, и тишина давит на барабанные перепонки, заставляет слышать собственное дыхание.

Светлана Петровна приходит ровно в девять, пунктуальная и собранная, в аккуратном сером костюме и с волосами, уложенными в строгий пучок. Здоровается вежливо, улыбается профессионально, и в улыбке нет фальши, просто спокойная доброжелательность.

— Юлия Андреевна, рада, что вернулись, — говорит она искренне. — Тимур очень скучал, постоянно показывал на ваши фотографии.

Внутри что-то теплеет от этих слов, и киваю благодарно, не доверяя голосу. Няня забирает Тимура на руки, и он идет к ней спокойно, без капризов, и это означает, что привык за месяц, что она стала для него безопасной фигурой.

— Мы пойдем играть в комнату, — сообщает Светлана Петровна. — Если понадоблюсь, позовите.

Они уходят, и дом пустеет мгновенно, наполняется тишиной, которая раньше казалась облегчением, а теперь давит, заставляет ерзать на месте, искать, чем занять руки, голову, время.

Раньше в такие моменты бросалась убирать, готовить, стирать, заполняла день бесконечными делами, чтобы не думать, не чувствовать пустоты, которая разрасталась внутри черной дырой. Но сейчас, после месяца терапии и таблеток, понимаю, что это было бегство, попытка заткнуть дыру активностью, которая только истощала, не давая восстанавливаться.

Иду в прихожую медленно, надеваю кроссовки, которые не носила месяц, и шнурки завязываются с трудом, пальцы непослушные, путаются в петлях. Натягиваю куртку, проверяю карманы на наличие телефона, ключей, денег, и все на месте, все готово для выхода. Открываю дверь, и свежий воздух бьет в лицо прохладной волной, заставляет зажмуриться на секунду.

Выхожу на крыльцо, закрываю за собой дверь, и ноги несут сами, без четкого маршрута, просто вперед, по знакомой улице к парку, где гуляли с Тимуром раньше. Деревья голые, ветки черные на фоне серого неба, листья давно облетели, шуршат под ногами сухим ковром. Скамейки пустые, только одна бабушка кормит голубей, и птицы толпятся у ее ног жадной стаей.

Сажусь на дальнюю скамейку, подальше от людей, достаю телефон и пишу Кате короткое сообщение: «Вернулась домой. Пока все нормально. Саша держит обещания. Скучаю по тебе.» Отправляю и жду ответа, глядя на экран, и он приходит почти мгновенно: «Молодец! Горжусь тобой! Звони, если что, приеду сразу. Люблю.»

Улыбаюсь слегка, и губы непривычно растягиваются, потому что улыбаться разучилась за год депрессии. Убираю телефон, смотрю на голубей, на бабушку, на редких прохожих, и внутри не поднимается привычная тревога, которая раньше накрывала при выходе из дома. Таблетки работают, терапия помогает, и это ощущается физически, как будто тяжелый груз сняли с плеч, и дышать стало проще.

Так проходит первый день, второй, третий. Каждое утро Саша готовит завтрак, уходит на работу, возвращается вечером и готовит ужин, и блюда становятся разнообразнее, вкуснее, он явно смотрит рецепты, старается. Не спрашивает, почему я не помогаю, не намекает, что это женская работа, просто делает молча, и в этом молчании больше поддержки, чем в любых словах.

Каждый день, когда приходит Светлана Петровна, я ухожу на прогулку, и маршруты становятся длиннее, смелее. Сначала только парк, потом кафе на углу, где заказываю капучино и сижу у окна, смотрю на прохожих. Потом книжный магазин, где брожу между стеллажами, трогаю корешки книг, читаю аннотации, и покупаю два романа, которые раньше не решилась бы взять, потому что казались легкомысленными, не серьезными.

Раньше была третьей лишней в собственном доме, когда приходила няня. Металась по комнатам, искала занятие, убирала то, что уже убрано, готовила то, что никто не просил, лишь бы не сидеть без дела, не чувствовать себя ненужной. А сейчас просто ухожу, и в этом уходе свобода, право на собственное время, которого не было целый год.

К пятому дню замечаю, что сплю лучше, засыпаю быстрее, просыпаюсь без тяжести в груди. Аппетит возвращается, и порции на тарелке становятся больше, еда перестает быть просто необходимостью для поддержания жизни, снова приобретает вкус. Смотрюсь в зеркало и вижу, что цвет лица лучше, круги под глазами светлеют, волосы блестят после мытья.

Саша замечает изменения, вижу это по тому, как смотрит иногда украдкой, когда думает, что не вижу. Взгляд мягкий, облегченный, и в нем читается что-то похожее на надежду, которую он не озвучивает вслух, боясь спугнуть.

Среда проходит спокойно, четверг тоже, и к пятнице внутри нарастает странное ощущение, что вот-вот что-то изменится, качнется в какую-то сторону, хорошую или плохую, непонятно. Вечер пятницы, Саша возвращается с работы раньше обычного, в семь вместо девяти, и лицо усталое, но не измученное, просто рабочее напряжение, которое спадает, когда он переступает порог.

Ужинаем втроем, Тимур капризничает, не хочет есть овощи, и Саша терпеливо уговаривает, делает самолетик из ложки, и малыш смеется, открывает рот послушно. После ужина укладываю Тимура спать, пою колыбельную, и сын засыпает быстро, обнимая зайца, и щека его теплая под моими губами, когда целую на ночь.

Спускаюсь вниз, и Саша сидит в гостиной на диване, где спит неделю, и диван разложен, постель заправлена аккуратно, подушка взбита. Смотрит в окно задумчиво, и пальцы барабанят по колену нервным ритмом, выдавая внутреннее напряжение.

Останавливаюсь в дверном проеме, и он замечает меня, поворачивает голову, и глаза встречаются, и в воздухе повисает что-то плотное, заряженное, словно перед грозой.

Открываю рот одновременно с ним, и слова вылетают синхронно, накладываясь друг на друга:

— Мне нужно с тобой поговорить.