Яд Версаля-2

Глава 12. Этель. Аквамариновый туман (автор — Эрика Грин)

Я проснулась, уже будучи не в духе. Во сне я видела то, что олицетворяло все мои страхи. То мой маленький мальчик, мой Рене, спрыгнул с какой-то дровяной кладки и подвернул ногу. Сидит на земле и плачет, бледный, на лбу испарина, и вокруг почему-то нет никого, кто ему помог бы. То видела во сне Эжена, весело задирающего юбку какой-то чернявой, хохочущей девице. Я встала с постели расстроенная и злая, с ощущением тяжёлого мешка за плечами. Выходить на палубу не хотелось, но желание вдохнуть свежего ветра было нестерпимым.

Выйдя на палубу, я сразу же раскрыла зонт, спасаясь от солнца (не люблю загорать, сразу обгораю, после чего долго прихожу в норму).

Огляделась. К счастью, де Шевреза в зоне видимости не было. На палубе, на полюбившейся ему канатной скрутке, сидел дядюшка Жак и, к моему великому удивлению, улыбался. За эти долгие недели я впервые увидела его довольным и не корчащимся от приступов «морской хвори». Поражённая внезапным преображением своего управляющего, я подошла поближе. И увидела причину, по которой Дюлери забыл о своих проблемах.

Около дядюшки Жака, вцепившись в него худенькими ручонками, стоял негритёнок, которого капитан купил в Сен-Луи. Малыш, задрав голову, во все глаза смотрел на своего нового друга и звонко смеялся, сверкая белозубой улыбкой. Дюлери заметил меня и встал, чтобы пойти в мою сторону. Мальчонка вскочил на свои тощенькие ножки и, не отцепляясь от жакета мужчины, мелко потрусил за ним.

— Доброе утро, мадам Этель, — широко улыбнулся Дюлери, держа за руку подпрыгивающего мальчонку.

— Не знаю, насколько оно будет добрым, дядюшка Жак, но хочу напомнить вам — называйте меня Этель, — я понизила голос, заметив, что к нам прислушивается матрос, шустро надраивающий палубу. — Я рада видеть вас, наконец, в прекрасном расположении духа и добром здравии.

— Да это всё мальчонка, Этель, — чуть застенчиво кашлянул Дюлери. — Вышел я на рассвете на палубу, будучи не в силах спать от духоты, да и мутило меня знатно. Прилёг тут на канатах, чтобы забыться. И чувствую, кто-то руку положил мне на голову и по волосам так ласково проводит туда-сюда, и приговаривает по-французски (плохо, правда): «рыжик, рыжик». Глаза открываю, глядь, наш чёрненький мальчонка сидит рядом со мной и по голове меня гладит. Чувствую: а голова-то прошла, и не кружит её, и не болит. Чудодей, честное слово!

Я посмотрела на малыша. Он скромно потупился, огромные тени ресниц легли на его тёмные щёчки. И хотя он совершенно не был похож на моего сына, сердце больно кольнуло. Это дитя не знало материнской ласки, а мой ребёнок тоже сидит без матери, которая уплыла за тридевять земель. — И ведь какой упрямый, — продолжал Дюлери, — не откликается на Мишеля и всё тут. Бьёт себя в грудь и говорит: «Я — Монку». Ну, Монку так Монку, только во Франции над ним смеяться бы не стали….

Дальше я уже почти не слышала дядюшку Жака. Уши заложило ватой, всё вокруг оказалось размытым, словно утонувшим в аквамариновом тумане… Очертания предметов стали зыбкими, словно расплавились на палящем солнце, и я покачнулась, почти потеряв ориентацию. Встревоженный дядюшка Жак бережно поддержал меня, а малыш Монку вцепился в мою руку.

Так мы стояли минут пять, и я почувствовала, что ко мне стали постепенно возвращаться звуки и краски. Только аквамариновый туман никак не хотел рассеиваться. Я подумала, что это от переутомления глаз, которые столько времени не видели ничего другого, кроме синего неба и такого же моря.

— Благодарю вас, дядюшка Жак, — я нагнулась к малышу. — И тебе спасибо, Монку! Ты и впрямь какой-то особенный мальчик. Негритёнок застенчиво улыбнулся, прижавшись к Дюлери. Они ушли, занятые своими, только им понятными разговорами. А я осталась стоять на палубе, облокотившись на борт корабля. Я смотрела в аквамариновый туман. Слушала, как бьются волны о борт корабля. И думала, вспоминала об Эжене.

На душе стало так тяжело. Откуда-то из потаённых её глубин накатила обида на него. И злость на себя. Я бросила сына, родных, Францию и мчусь куда-то на Богом забытую Ямайку, чтобы найти человека, который, выйдя из заточения, наверняка, даже не вспомнил обо мне. Неужели он не мог написать мне хоть одну маленькую весточку за эти годы и поинтересоваться, как нам с сыном живётся? Неужели он и правда считает, что мне в Лондоне было весело без него, своего любимого, отца моего ребёнка, с постылым старым мужем…? Уверена, что он писал из заточения друзьям-приятелям, наверное, даже Месье, но вспомнить о своей Этель — это выше его сил… Написал бы мне хотя бы отповедь за «предательство», каким он, наверное, считает мой поступок… Но нет, вместо этого он, наверное, облагодетельствовал всех портовых девок, так и не вспомнив обо мне…

Может, я совершаю глубочайшую глупость, пустившись в поиски своего ветреного Эжена? И мой ли он до сих пор?…

Неожиданно я вспомнила, как у нас с ним случилась близость, когда он впервые стал моим. Тогда я была ужасно зла на него после того, как он отшлёпал меня за пощёчину, и вызвала его на дуэль. Но сражаться с ним не было никаких сил. В изнеможении от борьбы между злостью и любовью я опустилась на ровно постриженную колючую версальскую траву, отбросила в сторону шпагу и заплакала. Эжен, до этой минуты насмешливо рассматривавший меня, выгнув бровь, вдруг опустился рядом со мной. Его сильные руки набросили на меня лёгкий плащ, на котором потом всё и случилось. Я стонала и извивалась, как змея, стремясь как можно ближе к его члену насадить своё лоно, изнывающее от жгучего сладострастия. Жарко пульсирующее, оно словно задыхалось от невозможности погасить это пекло, несмотря на обильно текущий любовный сок. Его губы отыскали мой затвердевший бледный сосок, и Эжен нежно терзал его, лаская. Он пах, как возбуждённый зверь, добравшийся до своей самки. Мои ноздри жадно ловили дурманящий аромат мужского мускуса, смешанного с полынью и запахом свежей травы. Ногти впивались в загорелую кожу напряжённых мышц его рук, оставляя на них кровавые отметины. Эжен рычал, как дикое животное, вгрызающийся в вожделенную добычу, красиво изгибался надо мной, откинув назад свои светлые длинные волосы. Его член пульсировал во мне, вызывая к жизни ещё более дикую похоть, всю, на которую я была способна. Когда горячая струя ударила в моё лоно, из его горла вырвался почти животный крик. Затем мы лежали, расслабленные на плаще, хмелея от острого запаха своих любовных соков. И, набравшись сил, набрасывались друг на друга снова и снова. Незабываемая картина, которая примиряет меня со всеми его прошлыми и даже будущими ошибками. Это моё наваждение, мой аквамариновый туман, который засел у меня в голове, сердце и между ног. Я отвоюю его у всего мира, я разорву всех портовых девок и великосветских дам, если они только встанут на моём пути к нему! Эжен, любимый, я прощу тебе всё! Кроме нелюбви…