Яд Версаля-2

Глава 7. Эжен. Чем кончается штиль (автор Silver Wolf)

До Ямайки оставалось всего несколько дней ходу, когда «Святая Тереза» попала в штиль. Паруса печально обвисли и галеон встал. Ну, как «встал»… Просто перестал плыть в нужную нам сторону. Море — это отнюдь не твёрдая, надёжная земля, тут нет ничего неподвижного и незыблемого. Нас медленно несло морское течение, хотелось бы знать, куда…

Делать было решительно нечего и, чтобы матросы не занимались тайным пьянством и азартными играми (в ходе которых возникали неизбежные ссоры), боцман усадил всю команду за ремонт такелажа. И мы, словно дурно пробритые, сквернословящие, лохматые белошвейки, сидели послушно на палубе, орудуя длинными трехгранными иглами и крючками. Между нами прохаживался капитан, вынюхивая ветер и ворча, как старый брехливый пёс:

— Дьявол бы побрал это безветрие!! Ладно, если простоим пару-тройку дней, а ну как на неделю застрянем, а пресной воды-то в трюмах кот наплакал. Распорядитесь-ка, чтоб кок отнюдь не кормил солониной парней, а то они за сутки водицу-то выдуют!

Боцман мрачно кивал, поигрывая плёткой. А вызванный «наверх» кок сипло доложил, что почти вся вода протухла из-за зноя, остался лишь один небольшой бочонок… Его хватит на пару дней, а дальше оставалось лишь лечь на палубу, почти не двигаться и молиться.

Всем было не по себе. Напряжение добавляла изнуряющая жара. Те, кто умели плавать и не боялись акул (коих мы, благодаря Господу, ещё пока не видывали), — те купались возле бочкообразного поскрипывающего бока корабля. Остальные поднимали в кожаных вёдрах солёную тепловатую воду и окатывались ею прямо на палубе, создавая приличные лужи и добавляя мне, сука, дел. Ночью на палубе же матросы и спали вповалку, кто где, отстраняясь с отвращением от случайного соседа, которому вздумалось во сне коснуться нас горячей рукой или ногой. Ну а днём мы ползали по настилу, на котором из-за жары выступила смола, следуя за тенью парусов. Притихший раскалённый океан резал глаза. В полуденном свете блистало и сияло всё — вода, беспощадное солнце, белые паруса и лужицы на палубе. Глаза у всех покраснели и слезились, мы стали раздражительны, рявкали друг на друга, и капитан распорядился запереть в сундук всё, что может послужить оружием в умелых руках. И совершенно правильно, ибо команда сатанела день ото дня.

— Хорошо ещё лошадушек с нами нету! — буркнул мне толстяк Николя, ловко оплетая верёвкой один из канатов. Его пухлые руки быстро мелькали не хуже, чем у заправской кружевницы.

— Почему, Николя? — вяло откликнулся я, прислоняясь спиной к мачте и решив дать себе небольшой отдых от сшивания двух кусков парусины.

— Так, судырь, ежели в штиль корабль встаёт, а пресной воды мало, так лошадушек первыми за борт и кидают! — сокрушённо покачал головой мой сосед.

— Лошадей за борт кидают?!!! — ужаснулся я, так любящий этих прекрасных благородных животных.

— Да, судырь… А что делать? Океан жесток, а живыми до порта доплыть хотца всем. Вон три рейса назад коней везли мы, да и не довезли. Встали вот эдак в штиль, так боцман и велел пошвырять божьих тварей на корм акулам!

От услышанного кровь бросилась мне в голову. Моя нелюбовь к боцману мгновенно превратилась в жгучую, режущую сердце ненависть. Умом-то я понимал, что у рыбоглазого немца просто не было иного способа сберечь питьевую воду для команды, но давно вынашиваемая неприязнь требовала выхода. И я, истомлённый штилем, жарой и подначиваемый враждою к боцману, принял решение его… убить. Сейчас, уже прожив много жизней и сменив множество обличий, я понимаю, насколько это была глупая идея, эдакое злое мальчишество, но там, на «Святой Терезе», уничтожение любителя пройтись по нашим спинам плёточкой мне казалось торжеством справедливости.

Вообще, надо сказать, что из-за штиля осатанела не только команда, но и я сам. Я, дворянин, бывший салонный красавец и любитель утончённых удовольствий, к концу плаванья начал превращаться в зверя. Древний зов моих воинственных предков, заглушаемый ранее грудами вышитых камзолов, коллекциями туфель, стоивших целых деревень вместе с сервами, теперь рычал во мне, требуя действия и чьей-то крови. И это рычание моего внутреннего монстра, не понимающего, как я мог позволить безнаказанно себя избивать, напрочь заглушало робкий голос разума, взывающего к тому, что стоит «семь раз отмерить…». К чертям всякую меру! Я жаждал стать тем, кем я и являюсь. Зверем.

И проходящий мимо боцман, поигрывающий неизменной плёткой, дразнил во мне кровожадного монстра. Меня в этом человеке раздражало всё. И белесенькие жиденькие волосёнки, сквозь которые просвечивала розовая, как у поросёнка, кожа. И блеск надраенных сапог, бьющий прямо в мозг. И запах боцманского тела — смесь ядрёного мужицкого пота, чеснока и дешёвого, вонючего табака. И я задерживал дыхание, когда немчик проходил рядом, чтоб не вцепиться зубами в его щетинистое горло.

Конечно, долго так продолжаться не могло, и седьмой ночью от начала штиля я решился на убийство. Зная, что боцман не умеет плавать, я решил его столкнуть в воду, сам прыгнуть следом и утянуть на глубину.

Я разулся, чтоб не стучать каблуками сапог, и, стараясь не задеть спящих на палубе матросов, крался к боцману, который отливал прямо с борта, пристально разглядывая нечто чёрное, что широкой, сливающейся с горизонтом стеной двигалось прямо на нас. И двигалось быстро. Тьма, родившаяся где-то в безбрежной пустыне океана, неслась к кораблю, поглощая на своём пути звёзды и лунный свет.

Я уже стоял за спиной жертвы, когда нежно затрепетали флаги на мачтах, и «Святая Тереза» плавно качнулась. Я вдохнул полной грудью прохладный ветер, от наслаждения прикрыв глаза. Я подождал, пока боцман стряхнул свой проссавшийся хрен и завязал штаны (ну не с голыми же причиндалами сталкивать человека за борт, в самом деле, что я нелюдь какой). И уже приготовился толкнуть жертву в тёмные ночные воды, как на корабль обрушился чудовищный ураган…