Яд Версаля-2

Глава 13. Эжен. Горбунья. Часть первая (автор Silver Wolf)

Счастье… Наполняющее игристым вином всё моё существо. Я ещё никогда не был так счастлив за свою жизнь, как теперь, очнувшись в затхлом трюме, полном запахов горькой морской сырости, ржавчины и крысиного помёта. Я узрел рядом с собой глиняный кувшин, полный пресной воды, подполз к нему и пил, весь дрожа, щедро сдобренную ромом воду. Пил мелкими глотками, как араб в пустыне, боясь уронить хоть каплю. Потом лёг рядом и обвил, как змей, своим телом вожделенный сосуд, ибо шторм уже начинал раскачивать фрегат, и я опасался, что вся спасительная жидкость разольётся. А потом я заснул, и мне ничего не снилось. И я снова был счастлив этой пустоте и отсутствию зрительных образов. Я чувствовал себя эмбрионом в чреве «Целестины», словно не было никакого прошлого, и я только-только должен родиться, выношенный моей скрипучей дощатой «матерью», которая теперь убегала от хищного шторма, взмывая на волну. И я чувствовал, как просмолённое сердце корабля на мгновение останавливалось, прежде чем фрегат проваливался в новую воющую пропасть.

Я не знаю, сколько я проспал, но очнулся я оттого, что качка прекратилась, и все дурно закреплённые ящики и бочонки, наконец, перестали болтаться по трюму и обрели покой. Я обнаружил, что кто-то поставил рядом со мной миску с кашей, и снова безбрежное, как океан, блаженство затопило меня. Вспомнил версальские пиры, где я мрачно ковырялся в изысканных блюдах, не зная, чем ещё удивить свой изнеженный вкус. Вспомнил и усмехнулся. Как же давно это было, словно века назад.

Насытившись и выспавшись, я, наконец, вернулся в реальность. И это возвращение меня не порадовало, ибо я вспомнил, что нахожусь во власти Милосердной Мадлен, которая красноречиво явила мне своё гостеприимство пинком под рёбра. Я поморщился. С трудом сел, тяжело облокотясь на какие-то мешки, остро пахнувшие чем-то кислым. Скорее всего, мстительная Мадлен меня убьёт за смерть сестры. Удивительно, что она этого не сделала сразу. Проще было выкинуть меня обратно в море, и я меньше чем за четверть часа пошёл бы ко дну. Что она со мной сделает? Станет пытать? Продаст на невольничьем рынке? В любом случае моё будущее меня не радовало.

Господи, какого чёрта я, идиот, попёрся в море?! Какая романтическая муха меня, наивного аристократа, укусила? Не проще ли было вернуться в родительский дом и попытаться привести в порядок заброшенное родовое поместье, если уж двор Людовика вызывал у меня такое отвращение!! Но теперь здраво размышлять было поздно. Я заперт в трюме корабля, и меня люто ненавидит его хозяйка. А есть ли за что? Чтобы ответить на этот вопрос, мне придётся вернуться назад. В тот день, когда ко мне подошла Нинон де Ревер. Горбунья. ****

Был тёплый летний вечер в салоне Месье, то бишь герцога Орлеанского. Он, я и пара десятков версальских дам устраивали очередное «заседание» Литературного Клуба. Читали стихи, свои и чужие. Вирши были разного рода: от высокопарных, витиеватых славословий до едких эпиграмм. Всё зависело от тематики вечера. И сегодня как раз был Вечер Эпиграмм.

Разомлевшие от вина и приторного аромата лилий в вазах дамы раскраснелись и хихикали над колкостями в адрес друг друга и тех придворных, которым выпало несчастье стать темой эпиграмм. Сам Месье, улыбаясь, ощупывал тёмными глазами тонкие станы и пышные груди женщин. Я тоже рыскал взглядом в толпе, высматривая себе жертву на сегодняшний вечер, ибо некоторая тяжесть в чреслах уже давала о себе знать.

И тут я заметил её. Горбунью. Некрасивая, косенькая девушка стояла, почти спрятавшись за мраморную колонну, и, не отрываясь, смотрела на меня. Одно её плечо было задрано выше, и белокурая головка склонилась набок, как сломанный цветок. Я никогда её раньше не видел в салоне и слегка удивился.

Но настала моя очередь читать эпиграмму. В то лето весь Версаль изводил один парижский проповедник, выбравший своей мишенью фавориток короля, которые на мессах закатывали глазки и обиженно поджимали накрашенные губки. Даже сам Людовик мрачно вздыхал в тонкие усики, но сделать с разошедшимся святошей было ничего нельзя, приходилось молча терпеть потоки помоев, которые он выливал на головы всех греховодников. Поэтому, когда я продекламировал… «Весь язык стёр проповедник, Разнося прелюбодеев, Но тайком он, ах, затейник, Жадно дрочит на лакеев»… в салоне грохнул и раскатился стеклянными бусинами весёлый смех. Смеялись дамы, прикрываясь веерами. Хохотал Месье, запрокинув черноволосую голову. Не смеялась лишь горбунья. Я снова удивился, но отнёс сие к природной мрачности всех увечных и калек.

Ушёл из Клуба я в тот вечер рано, намереваясь залезть под юбку одной весёлой вдовушке, которая весь вечер мне строила глазки и весьма красноречиво поглаживала высокую ножку бокала. Но от салона далеко отойти мне не было суждено, ибо я услышал за своей спиной чей-то топоток, и кто-то робко коснулся моей руки. Я обернулся. Передо мной стояла та самая косенькая девушка. Слегка запыхавшаяся и с каким-то блокнотом в руке.

— Ради Бога, простите меня… — пролепетала девица. — Мы не представлены… я Нинон де Ревер… а вы… я знаю, кто вы. Виконт де Ирсон.

— Весьма польщён! — буркнул я, недовольный тем, что меня остановили. — Чем могу быть полезен?

— Ох, я стихи вам хотела свои показать… — забормотала девица.

Засуетилась — и несколько листков предательски выпали из плохо скреплённого блокнота. Девушка ойкнула, бросилась их поднимать, поскользнулась на паркете, я её подхватил, помог собрать беглецов, украшенных по краю наивным узором из каких-то цветочков.

— Ох, простите… — горбунья ещё больше запыхалась. — Вот. Умоляю вас, прочтите… скажите ваше мнение… пожалуйста…

Чтобы отвязаться от приставучей калеки, я пробежал глазами по исписанным листкам. Но даже беглого взгляда мне хватило, чтоб понять, что стихи откровенно плохи. Ритм убежал, рифма кое-где отсутствует как явление. Смысл туманный. Я покосился на горбунью. Она смотрела на меня снизу вверх, не мигая, от волнения её левый глаз косил ещё больше.

— Я безнадёжна? — робко спросила девушка.

— Нет. Конечно, нет, — я решил быть великодушным. — Вам просто стоит немного поучиться и потренироваться! К вашим услугам!

Я поклонился, вернул ей листки и намеревался продолжать свой путь, но не тут-то было!!

— Я вам хотела сказать ещё кое-что… — вдруг заявила девушка, покраснев, как мак.

Я мысленно грязно выругался, но вслух вежливо поинтересовался, что ей ещё угодно от меня.

— Вы только не сердитесь, пожалуйста, это… это ВСЁ вас недостойно!!! — выпалила горбунья, нервно теребя свой несчастный блокнот.

— Что именно меня недостойно?! — изумился я.

— Эти все эпиграммы, эта грязь!! У вас же ТАКОЙ талант, зачем вы себя губите в этих салонах?!! — горячо залопотала беспокойная девица, наклонив голову, как бодливая козочка.

Вся кровь мне бросилась в голову. Неудовлетворённая похоть, дерзость этой косоглазой девицы, какие-то дурацкие стишки с цветочным кантом, которые мне суют под нос…

— Вас, очевидно, укусил преподобный Буало, — холодно процедил я. — Иначе я не могу объяснить этот акт отвратительного высокомерия. И, да, сожгите свой блокнот!

Я развернулся на каблуках и направился в свои апартаменты.

Задирать юбки весёлым вдовушкам почему-то расхотелось.