Яд Версаля

Глава 18. «Располагайся, сестренка!» (от автора)

Наконец, карета добралась до Версаля. Виконт помог сестре и кузине выйти из кареты — и перед ними предстало великолепное здание в окружении ухоженных парков с фонтанами. Кое-где виднелись строительные леса, на которых трудились работники: дворец постоянно достраивался. Но все равно он производил сильное впечатление. Они втроем шли сквозь богато украшенную анфиладу, рассматривая в каждой из комнат неповторимую изысканную обстановку.

Девушки поднимали головы к потолку, чтобы рассмотреть изумительные росписи, которых было так много, что быстро начиналось головокружение. Свет, падающий из окон, играл всеми оттенками на стенах, отражался в хрустале огромных люстр, оживлял игру теней позолоченных и мраморных статуй.

«Сколько роскоши! Как много золотого цвета!»- ошеломленная Арлетт смотрела с восхищением на богатое убранство дворца. Ей приходилось то и дело подгонять Софи, застывавшую перед каждой картиной. Девушки и так едва поспевали за широкими шагами виконта.

Эжен привел девушек в ту часть огромного здания, где располагались покои герцога Орлеанского. Монсеньор отвел там две смежные комнаты для Эжена. Виконт открыл дверь в одну из них и сказал Арлетт с улыбкой: «Располагайся, сестренка! Теперь твой дом здесь».

Затем виконт повел Софи к ее двоюродному дядюшке, чтобы отдать ее под его поручительство.

А Арлетт осталась в комнате одна и стала рассматривать свое новое жилище. Оно оказалось довольно скромным, без какой-либо вычурности. Хотя и здесь на стенах, обшитых красивой тканью нежно-бежевого цвета не обошлось без золотого орнамента на панелях. Так же, как и в зеленой комнате побольше, в которой жил брат; Арлетт отметила, что сочетание изумрудной зелени с золотом очень подходит Эжену, в котором величественная аристократичность легко соседствует со спокойной теплотой и дружелюбием.

В его комнате, обставленной со вкусом, девушке бросилось в глаза отсутствие модных банальностей вроде фарфоровых амурчиков и пастушек. На его секретере стоял лишь массивный роскошный канделябр с пятью на треть оплывшими свечами. «Должно быть, Эжен много читает», — решила Арлетт, памятуя о своей собственной привычке.

Внимание девушки привлекла большая кровать, обитая темно-алым бархатом. Арлетт нахмурилась. «Если Эжен водит сюда различных девиц, то мне очень не хотелось бы слышать через стенку все подробности их любовных свиданий», — подумала девушка с тревогой.

Ее комната была поменьше. Чувствовалось, что к ее приезду готовились в спешном порядке, там интерьер выглядел несколько не законченным и ждал новой заботливой хозяйской руки. Кровать была гораздо меньше, чем у Эжена. Арлетт села на краешек розового атласного покрывала с райскими птицами, провела по нему рукой и улыбнулась:

— Почти такая же, как у графини Жантильанж. Ну, здравствуй, мой новый дом…

Эжен вернулся довольно быстро, Арлетт даже не успела изучить их покои до конца. Наконец, они смогли сесть и спокойно поговорить, без чужих глаз и ушей.

Когда Арлетт напрямую спросила брата, правда ли, что у него в Версале репутация завзятого ловеласа и балагура, Эжен усмехнулся, и Арлетт заметила в его усмешке горечь.

— И да, и нет, сестричка, — Эжен устало потер виски руками. — Конечно, я не святой, но и не исчадие ада, которым меня рисуют завистники и враги.

— У тебя есть враги?! — искренне изумилась Арлетт, которая была уверена, что ее братом можно только восхищаться.

— Конечно, есть, — засмеялся Эжен. — Если кому-то кажется, что он стал частью Версаля, но у него не появились враги, значит, он обманывает себя: он— не часть Версаля.

— Но кто же они? — задумчиво спросила Арлетт.

— Те, кому не удалось подняться вверх настолько, насколько диктует их ложное величие. Еще те, кто лишены даров Отца Небесного и не могут заполучить хоть толику всеобщего внимания, тратя при этом силы в пустоту. Еще те, кого обходят вниманием прекрасные дамы и их рассерженные мужья… Да, есть и такие, дитя мое, — ответил Эжен на немой вопрос сестры. — Повторю: я не свят, у меня случаются интрижки. Но ты, сестричка, не переживай: я никогда не привожу дам к себе.

Арлетт покраснела: ей показалось, что брат умеет читать ее мысли.

— Завистников в Версале не пересчитаешь, — продолжал Эжен. — И тебе, моя милая Арлетт, при твоей красоте и смышлености, не избежать встречи с ними. Не бойся их, я всегда буду рядом. И потом, ты помнишь, какой из грехов появился первым на Земле?

— Зависть? — неуверенно ответила Арлетт. — Да-да, Каин позавидовал брату Авелю и убил его.

— Умница моя, — ласково взглянул на сестру Эжен. — А знаешь, что появилось прежде зависти? Глупость. Это мать всех грехов на свете. Потому что только глупый человек оказывается способен на все те грехи, что известны человечеству. Поэтому наши с тобой враги точно окажутся глупцами, в какие бы одежды они ни рядились, какой умный вид на себя не напускали бы. Я и сам зачастую чувствую себя таким же в компании глупцов. Но я хотя бы осознаю это и не пытаюсь казаться лучше, чем я есть на самом деле…

— И если ты думаешь, что мне очень нравится развлекать этих напыщенных глупцов, то ошибаешься. От их общества меня порой воротит. Признаюсь тебе, Арлетт: я вообще с удовольствием избегал бы любого общества, мне гораздо комфортнее находиться наедине с собой, — Эжен посмотрел на сестру с теплотой. — А теперь у меня появилась ты, сестричка, и есть семья. И этого мне вполне довольно. Но чтобы осуществить свою мечту, чтобы заработать достаточно денег на нее, мне приходится мириться со своей ролью придворного затейника и балагура…

— А о чем ты мечтаешь, братец? — тихо спросила Арлетт, пытаясь осознать услышанное.

— О собственном поместье. Но только не в такой дыре, где жили мы с тобой в видавшем виды ветхом доме. У меня уже и сейчас довольно средств, чтобы выкупить его. Но я никогда не сделаю этого, потому что хочу забыть о нем, о вечно пьяном отце, запахе винных паров в каждом углу, о залатанных обносках, в которых проходил все детство, о вечной нищете…

Арлетт посмотрела на брата: его красивое лицо потемнело от воспоминаний.

— Когда-нибудь я обязательно куплю роскошное имение в самом красивом предместье Парижа, — глаза Эжена потеплели. — И чтобы там обязательно была большая конюшня. Буду разводить лошадей. Ты же помнишь, что я всегда любил лошадей?

— Помню. — отозвалась притихшая Арлетт и добавила — И пусть там обязательно будет большой сад.