Яд Версаля

Глава 47. Этель. Рождение сына

Месяц шел за месяцем почти незаметно. Казалось, еще недавно был апрель, а уже и лето на исходе. Приближалось время родов — самого важного события в моей жизни. Тетушка Сова, моя милая Полин, не отходила от меня ни на шаг.

— Этель, детка, не иди так быстро! Не дай Боже споткнешься и упадешь!

— Дорогая моя, не стой долго у открытого окна: с лондонскими сквозняками шутки плохи.

— Этель, скушай яблочко или ягодки, это так полезно для малыша.

Я не тяготилась ее опекой: ведь я со своих детских лет не ощущала нежной материнской заботы. Как оказалось, мне, взрослой женщине, такая забота была крайне важна. Поэтому я воспринимала тревоги Полин де Кур с большой теплотой, и аккуратно несла свой большой живот, выверяя каждый шаг, отходила безропотно от окна, опустошала тарелку с ягодами, чтобы моя тетушка Сова не расстраивалась.

Доктор предполагал, что роды должны начаться примерно 31 августа, в мой день рождения. Но то ли он ошибся, то ли я была слишком подвижна, то ли мой малыш так спешил появиться на свет, все произошло на неделю раньше.

Роды начались неожиданно, во время наших вечерних посиделок с вязанием с миссис Гловер и миссис Мортимер. Я охая, отложила спицы в сторону и схватилась за поясницу. Женщины бросились ко мне. Я успела сказать только: «Скорее, нашего доктора!» Дороти осталась поддерживать меня, а Грейс побежала за посыльным.

Доктор жил в квартале от нас и быстро пришел на вызов. Рожала я довольно легко, учитывая, что плод был крупный, хотя, конечно, физическая боль неизбежна даже при самых идеальных родах. Я тужилась изо всех сил, держа Дороти за руку до синяков. И через час мои муки закончились под звонкий плач младенца.

— У вас сын, дорогая миссис де Сен-Дени! Прелестный мальчик! — услышала я радостный голос доктора. — Удивительно, что вы так быстро и легко разрешились от бремени, малыш довольно крупный.

«Потому что его отец высокий и статный» — подумала я, а вслух сказала, — «Покажите мне его, прошу вас!»

Ребенка уже обтерли и поднесли к моей груди. Он смешно вертел тоненькой шейкой и разевал рот в звонком плаче, как грачонок весной. По моим щекам сами собой потекли слезы. Я трогала его прозрачные пальчики, провела рукой по бархатной коже маленького личика… «Чудо мое, мой сын! И Эжена…» Даже в его чуть сморщенном от потуг личике угадывались черты де Ирсона. «Синие глаза, скорее всего, превратятся со временем в серые, как у Эжена… А ямочки, это чудесные ямочки в точности, как у его папы»… От этих мыслей я расплакалась: горькое счастье у меня получилось. И все же радость от появления родного комочка взяла верх! «Я родила самого красивого мальчика на свете!» — распирало меня от гордости и восторга.

И началась новая история моей жизни — как мамы. Я оказалась просто безумной матерью, которой всюду мерещились какие-то неприятности для ребенка. И когда я сказала тетушке Сове: «Полин, прошу вас, закройте окно, ребенку дует!», я поняла, что превращусь со временем в некое ее подобие и рассмеялась: «Так нельзя, он все-таки мальчик. Нельзя с ним все время сюсюкаться. Ну, хорошо, года два все-таки можно, он еще будет маленьким. А потом надо растить из него мужчину».

Муж, к моему удивлению, не проявлял особого восторга по поводу появления ребенка. Возможно, потому что у него уже рождались дети, и это для него не ново. Но больше всего меня тревожило то, что граф мог прохладно относиться к малышу, зная, что он — не его кровь. Он даже позволил мне самой выбрать ему имя.

Не скрою, мне очень хотелось назвать сыночка Эженом, чтобы у меня был повод каждый день по многу раз произносить вслух имя любимого мужчины и наслаждаться его звучанием. Но понимая, что муж этого не допустит, и наверняка не знает второго имени Эжена, предложила назвать сына Рене.

— Рене Франсуа Анри де Сен-Дени, — произнес граф, как будто пробуя это сочетание звуков на вкус. — Звучит достойно. Я согласен, дорогая.

А меня передернуло от фамилии де Сен-Дени. Хотелось кричать от такой несправедливости: ведь он де Ирсон! Но, увы… Закон не на моей стороне.

Время шло, мой малыш рос. Муж не слишком интересовался жизнью малыша и даже заявил, что пока он маленький, заниматься им будет мать. А вот годам к пяти за воспитание наследника граф возьмется сам. Меня расстраивали эти его планы, потому что я всем сердцем чувствовала его чужеродность по отношению к моему сыну. Но послушно соглашалась с этими условиями, радуясь, что хотя бы лет пять смогу воспитывать своего сыночка сама.

Когда Рене исполнился год, я получила тревожное письмо от Жюстин. Она сообщила, что мой отец тяжело болен и, по этой причине, серьезно запустил дела. Вероятно, винокурню в Провансе или дом в Париже придется продать за долги. Представить моего еще нестарого отца больным я никак не могла, да и не хотела. Но от правды жизни не укрыться, какие-то вещи остается смиренно принять.

Жюстин писала, что здоровье отца так плохо, что если не приведи Господь, случится самое страшное, ей с моими братьями придется уехать в деревню.

Глотая слезы, я с тяжелым сердцем написала отцу, что желаю ему скорейшего выздоровления, но прошу подумать о Жюстин и сыновьях. Им троим надлежит стать законными наследниками его имущества наряду, а, значит, отец должен обвенчаться с Жюстин, чтобы она была признана его законной женой.

Из следующего письма от Жюстин, я узнала, что мой отец обвенчался с ней. А через три месяца он умер.

Я слезно молила графа разрешить мне съездить в Париж на погребение своего родителя, но он был непреклонен и велел мне оставаться дома. Если до этого случая мое отношение к мужу колебалось от досады до раздражения, то теперь оно превратилось в ненависть.

Как я ни усмиряла себя, как ни боролась с этими мыслями, как ни уговаривала себя, что граф дает мне кров и пищу, мое отторжение его только росло.

Маленький Рене стал для меня светом в окошке. Я любовалась его первыми шагами, умилялась первым словам. Причем, первым его словом оказалось почему-то «папа», хотя графа он практически не видел. Тот не возился с ним, не тискал его и не угукал, да и вообще редко заходил в детскую. Поэтому трудно сказать, почему слово «папа» вылетело из его уст раньше «мамы». Неужели тоскует по настоящему отцу? Ну, нет, я отбрасывала эту мысль: он еще слишком мал. А сама, гладя его по светлым кудряшкам и заглядывая в серые глазки, поражалась и восхищалась той природной силой, которая породила столь сильное сходство между отцом и сыном! И, конечно, тосковала по Эжену, не рассчитывая увидеть его хоть когда-нибудь…