Заплати за любовь

Глава 38

– Нюта! Открой глаза, проклятье!

Тормошу ее, и только тогда Фиалка глаза распахивает. Спала она или просто была без сознания – я не знаю, но она вообще никакая, едва хлопает ресницами.

– Не трогай.

– Что болит, где, живот? Нюта!

– Убери руки! Нет… – пищит, брыкается, тогда как я вообще не вкуриваю, что изменилось за ночь. Хватаю плед и, завернув девочку в него, быстро подхватываю ее на руки. Я сам быстрее довезу ее до больницы, чем скорая. И ребенок… что такое? Ни хера не понимаю.

Все же было нормально, да, анализы хуевые, но, блядь, и с такими вынашивают, она же пила те гребаные гормоны, врач уверила, что все будет нормально, риски если и есть, то небольшие, и это вообще не наш случай, проклятье.

Если честно, почти не помню дороги до больницы, так как гнал как сумасшедший. По прибытии Нюте сразу сделали УЗИ с анализами в срочном порядке, а после просто забрали в гинекологию. На операционный стол.

И вот теперь я уже час хожу под дверьми операционной, не зная, что и думать. Пашка то и дело трезвонит, волнуется, но я пока сам в ауте, чтобы хоть что-то пояснить.

У Нюты кровотечение началось, не думаю, что это нормально, да еще и в таких количествах, сука! Что произошло, почему, я не понимаю, я вообще, блядь, не вкуриваю, какого дьявола случилось?

По пути Нютка ни на один мой вопрос не ответила. Ревела только да держалась за живот. Ни за руку не взяла, ни хрена подобного. Ладони ее дрожали, и, кажется, она читала молитву вслух.

Дергаюсь, когда выходит врач, за ним еще один и медсестры.

– Как Нюта?

– Кровотечение остановили, сделали переливание крови и гинекологическое выскабливание.

Слушаю и не понимаю. То ли мозг отморозил, то ли волнение просто перебивает мысли.

– Что? Какое еще выскабливание, зачем?

– У вашей жены случился выкидыш. Мне жаль. Сейчас госпитализируем в стационар, несколько дней понаблюдаем, и сможете забрать девушку домой. И поговорите с ней, как отойдет от наркоза. Впервые такое очень сложно переживать, но крест не ставьте, можно еще попробовать через год, как организм восстановится.

Врач еще что-то говорит, а я не слышу. В голове крутится только слово “выкидыш” и “ребенка спасти не удалось”.

***

Инкубатор просто, не нужный ему контейнер. А ведь Соня права, так все и было. Вадим женился на мне без любви, впопыхах, наверное, они сразу это спланировали, и, конечно же, он все знал. Потому и сказал Паше, что у нас не семья, а его обязанность. Не больше… к сожалению, не больше. Я это слышала от Вадима в первые дни нашего брака, когда мы почти не говорили.

Рассчитывала ли я на что-то кроме фиктивного брака? Я не знаю, наверное, нет, вот только сам факт того, что я вынашиваю ребенка, чтобы отдать его чужой женщине, меня просто убивает, и так страшно, как в эту ночь, мне еще не было никогда.

Вадим хочет забрать моего ребенка сразу после родов, чтобы воспитывать отдельно, и эта правда просто взрывает мне мозг, не дает дышать, она меня душит.

Я помню, что ночью живот разболелся настолько сильно, что я не смогла даже позвать на помощь, а после меня просто отключило, как будто я уснула, только не сама.

Следующий кадр – как Вадим меня тормошит, у него напуганные глаза, а у меня боли такие сильные, что я даже плакать уже не могу.

Дорогу к больнице я почти не запоминаю, только обрывками, как Вадим матерится, как пытается взять меня за руку, а я не даюсь.

Вот кто предатель и бандит. Я вышла замуж за Викинга, до чертей его боясь, ломая себя. Ради ребенка, чтобы у него был отец, а по факту выходит, что все это время я жила в обмане.

Вадим любит Соню свою, и ладно уже, пусть любит, но малыш-то тут при чем? Как он мог… как он мог допустить даже мысль о том, что я добровольно отдам ребенка? Хуже того – возьму за это деньги!

Ах да, Вадим же у нас тот, кто всегда за все платит. За любовь, за брак и за детей, получается, и это просто… просто заставляет меня гореть от обиды, боли и негодования.

Наверное, я слишком часто теряла сознание, так как в больнице я толком ничего не запомнила. Только то, что у меня набирали кровь, а после было УЗИ, на котором врачи все пытались услышать сердцебиение ребенка, а его не было. Была только тишина.

Последнее, что я запомню, – это жуткий холод, с меня снимают одежду и перекладывают на операционный стол.

Что-то колют в вену, и я отключаюсь, уже зная, что сердце малыша больше не стучит, но в этой полудреме и тотальном шоке я пока еще не осознаю своей беды.

***

– Ребенок. Мой малыш…

В бреду после наркоза не понимаю и понимать не хочу. Плачу только и вижу, как Вадим подошел, за руку меня взял.

– Не надо, пусти! Не надо…

– Тише, малыш, спокойно.

Его голос убаюкивает, и я снова отключаюсь. У меня болит все тело. Как будто из пластилина сейчас, и я то лечу, то падаю, расшибаясь в лепешку.

Открываю глаза от низкого баса. Суворов. Тихо говорит с кем-то по телефону, стоя у окна. В руке сжимает пачку сигарет, на плечах наброшен белый халат.

– Еще нет. Я… я не знаю, как сказать. Спит. Да, Паш, я перезвоню.

Кладет трубку, как только видит меня, а я машинально ладони на живот кладу. Привычка уже выработалась за эти месяцы. Мне кажется, так ребенку будет спокойнее и теплее, так он будет знать, что я его люблю.

– Что случилось?

В горле дерет, как будто я долго не пила. Вижу на настенных часах семь вечера. За окном темно, палата одиночная, и я укрыта двумя одеялами. Хоть уже март, в больнице прохладно, а в том, что я в больнице, даже не сомневаюсь.

Вадим подходит ближе, прячет сигареты в карман.

– Нюта…

Хочет за руку меня взять, но я дергаюсь. На знаю почему, давно такого не было.

– Почему я здесь?

– Ты не помнишь? Тебе ночью плохо стало, малыш.

– Я помню. У меня болел живот, а после… кажется, я уснула.

– Да. Ты тут ненадолго. Несколько дней, и поедем домой. Я тебе привезу апельсины, хочешь?

Вот тут уже меня прорывает. Суворов говорит обо всем на свете, только не о главном, словно оттягивает этот момент, хотя мы оба, конечно, уже знаем ответы. Я вижу его красные заплаканные глаза, и мне все становится ясно.

– Какие апельсины? КАКИЕ АПЕЛЬСИНЫ?! Прямо скажи: наш ребенок умер, Вадим, да?

Дышать тяжело, словно воздух в свинец превратился.

Викинг поднимается, опускает глаза и молчит. Долго молчит, а я руки кладу на живот. Болит, режет, тянет, точно там у меня здорово поковырялись инструментами.