Клятва маркиза

Глава 12: Пробуждение и новый рассвет

Я проснулся не от звука. Не от шагов. От ощущения. Густого, теплого, незнакомого, как если бы в плотный кокон моих кошмаров вплелась нить живого тепла. Но это было не только тепло... Тело мое, изможденное вечерним ужасом и тошнотой, отозвалось на это присутствие странным, глубинным возбуждением. Пульсацией крови, не знавшей до сих пор такого напора. И еще... движением. Нежным, влажным, непостижимым и бесконечно интимным.

Я замер, не смея пошевельнуться, не смея открыть глаза, боясь разрушить это дикое, сладкое наваждение. Но это был не сон. Под грубым шерстяным покрывалом, поверх моей простой рубахи, скользило тепло незнакомого тела. Женского тела. Его дыхание, мягкое и ровное, касалось моей кожи, смешиваясь с моим собственным, сбивчивым от потрясения. А губы... ее губы... Они были там, внизу, лаская меня с такой сосредоточенной нежностью, что мир сузился до точки этого немыслимого контакта. Это было как падение в теплый, влажный огонь, который выжигал изнутри вчерашний ледяной пепел.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я осторожно, будто боясь спугнуть райскую птицу, приоткрыл глаза. В тусклом свете предрассветных сумерек, пробивавшемся сквозь бойницу, я увидел ее. Девушку. Молодую. Красивую. Темные волосы рассыпались по моим бедрам, смуглая кожа лоснилась в полумраке. Черты лица... неуловимо напоминали Елену – может, овал, а может, что-то в изгибе брови?

Но это была не она. Совсем другая. Земная. Реальная. И она не спала. Ее темные глаза, как спелые сливы с золотистыми искорками, смотрели прямо на меня снизу вверх. В них не было стыда или покорности – лишь глубокая, сосредоточенная вовлеченность, почти благоговение перед тем, что она делала. Легкая улыбка тронула ее губы, чувствуя мой взгляд, и в ней было что-то невыразимо соблазнительное.

«Ты... кто ты?» – прошептал я, голос хриплый от недавних рыданий и этого нового, оглушающего ощущения. «Что... что ты делаешь?»

Она не остановилась. Ее движение стало чуть увереннее, чуть настойчивее, и я почувствовал, как все мое существо отзывается на эту ласку волной немого восторга. Потом она медленно поднялась, ее губы, влажные и теплые, оставили меня на мгновение в пустоте, от которой захватило дух. И тогда она улыбнулась шире. Без стеснения, с каким-то внутренним сиянием.

«Я? Подарок, солдат,» – ее голос был низким, бархатистым, как прикосновение ночи. «За твой храбрый поступок.»

«Подарок?!» – возмущение попыталось подняться во мне, но было тут же смыто новой волной ощущений, когда она легла рядом, всем теплом своего тела прижавшись ко мне. Я хотел отстраниться, потребовать объяснений... Но она не дала. Ее рука легла мне на щеку – нежно, но властно. А потом... потом ее губы нашли мои. Легко, вопросительно сначала. А потом...

Мир перевернулся. Не вчерашний мир крови и стали. А мой внутренний мир. Мир неведения. Мир мальчишеских фантазий, которые оказались бледной тенью реальности. Вчерашний холод, тошнота, ужас – все это испарилось, сгорело в одно мгновение под вспыхнувшим внутри пожаром. Ее прикосновения были как искры на сухой траве. Нежные, но неумолимые. Робость сменилась жадностью, незнание – древним, пробудившимся инстинктом. Каждое движение ее рук, скользящих по моей коже, каждое прикосновение губами к моей шее, груди, каждый вздох, смешивающийся с моим, открывал новую грань неведомого доселе блаженства.

Я учился. Учился языку ее тела, учился отвечать на ее ласки, учился чувствовать каждую дрожь, пробегавшую по ее коже под моими пальцами. Она направляла меня мягко, терпеливо, и я с изумлением обнаруживал, что мои неловкие прикосновения вызывали у нее тихие стоны удовольствия, а мои губы, исследующие ее шею, заставляли ее прижиматься ко мне сильнее. Это был танец откровения, в котором не нужны были слова, только шелест ткани (ее простой одежды, моей рубахи, сброшенной нами), прерывистое дыхание, нарастающий жар и ощущение падения... падения в бездну невероятного, ослепительного света, рожденного двумя телами.

Время потеряло смысл. Солнце поднялось, залило башню золотом, потом пошло на убыль. За дверью слышались шаги товарищей. Стук. Голос Пьера: «Эй, принц! Живой там?»

Я лишь глухо пробурчал что-то вроде: «Уйдите! Не мешайте!» – голос был чужим, хриплым от страсти и нового знания о себе. Я мог это. Я мог дарить и принимать такую нежность, такую ярость чувств.

Она была нежна и требовательна одновременно. Она вела, и я следовал, открывая для себя океан ощущений, о котором и не подозревал. Она смеялась тихо, счастливо, когда я что-то делал не так, и этот смех, как солнечный зайчик, лишь подстегивал меня искать новые способы вызвать его снова. Она шептала слова одобрения на чужом, но понятном языке вздохов и прикосновений, и я чувствовал, как ей это нравится, как она отдается этому полностью, как и я.

Только когда длинные тени начали тянуться по каменному полу, она наконец отстранилась. Улыбка ее была довольной, сияющей, усталой и счастливой. Как у кошки, слизавшей сливки. Она легко встала с моей койки, и тогда, в косых лучах заходящего солнца, я впервые увидел ее полностью. Не как дар или незнакомку, а как женщину.

Ее тело было изваянием из темного меда и теней – плавные изгибы плеч, упругая округлость груди, тонкая талия, бедра, несущие в себе отголосок только что пережитого нами обоими экстаза. Красота ее была простой, земной и в то же время невероятно соблазнительной. Не пошлой наготой, а откровением жизни, плоти, которая только что была источником нашего взаимного блаженства.

Она ловила мой восхищенный взгляд и улыбалась, не спеша, с достоинством, натягивая свою простую, но чистую одежду. Я смотрел на нее, ошеломленный, опустошенный и... наполненный до краев каким-то новым, теплым, животворящим светом. Я увидел ее. И себя в ее глазах.

«Ты... уходишь?» – спросил я глупо, чувствуя, как странно пусто и холодно стало без ее тепла, без ее присутствия.

Она кивнула, и в ее глазах мелькнула тень сожаления. «Надо. Хозяйка... ругаться будет, если задержусь.» Ее голос потерял бархатистую уверенность, став тише, почти жалобным. Она сделала шаг к двери, потом обернулась. Ее взгляд был теплым, глубоким, обещающим. Легко коснулась пальцем моих губ.

«Но если захочешь...» Она не договорила, только снова улыбнулась – улыбкой, в которой читалось и воспоминание, и приглашение. «...твой подарок всегда может к тебе вернуться.» Потом повернулась и скользнула к двери, открыла ее и исчезла в вечерних сумерках коридора. Без лишних слов. Как прекрасный, слишком реальный сон.

Я лежал еще долго. Прислушиваясь к тишине внутри себя. Чувство, что я убил человека... пропало. Не забылось. Оно было там, в глубине, темное пятно. Но его больше не раздирало душу. Оно было покрыто, согрето этим новым, теплым, живым слоем ощущений, пониманием собственной способности к нежности, к страсти, к дарению и принятию наслаждения. Я выполнил свой долг солдата вчера. И сегодня... сегодня я не просто стал мужчиной телом. Я открыл его – и ее – душой. По-настоящему.

Я встал. Тело ныло приятной усталостью, мышцы были расслаблены, как никогда, но внутри бушевала энергия. Надел штаны и накинул рубашку. И вышел из башни, вдохнул вечерний воздух. Он пах дымом, травой и... свободой. От чего-то старого, ненужного. От скорлупы.

Тут же из соседней каморки выглянули Пьер, Люк и Жан. Их лица озарились широкими, понимающими ухмылками.

«Ну наконец-то!» – гаркнул Пьер. – «Мы уж думали, ты там сгинул!»

«Ага!» – подхватил Люк, его обычно каменное лицо тронула редкая улыбка. – «Слушали, слушали... а потом тишина. Думали, сдох.»

Жан просто молча хлопнул меня по плечу так, что я чуть не качнулся, но в его глазах светилось неподдельное, грубоватое одобрение.

Меня залила волна смущения. Горячего, но не неприятного. Я чувствовал себя выставленным напоказ, но и... принятым. Окончательно. Частью этого братства, знающего теперь о нем еще одну, сокровенную грань.

Тибаль вышел из своей крохотной каморки рядом. Увидел меня, мои, наверное, все еще растерянные, но уже сияющие изнутри глаза, и его губы дрогнули в усмешке. «Ну что, принц? Освежился? Выпить не хочешь? За новую... эпоху?»

Мы собрались у него, все пятеро. Принесли вина – не сидр, а что-то покрепче, терпкое. Сидели тесно, плечом к плечу. Разговор сам собой пошел о первых разах. О неловкостях, о страхе, о смешных ситуациях. Пьер рассказывал про деревенскую девку за овином, Люк – про веселую вдову в порту, Жан смущенно бормотал что-то о молодой жене. Тибаль, усмехаясь, поведал историю о походном борделе и сержантской плети за самоволку. Было весело. Искренне, по-братски весело. И я смеялся, впервые за долгое время – легко и свободно.

«Но ты, принц,» – Пьер хлопнул меня по коленке, переполненный вином и добродушием, – «ты всех переплюнул! Целые сутки! Да я б на третий час сдох!»

Все засмеялись. Я покраснел, но смеялся вместе со всеми, вспоминая не длительность, а качество тех часов, ту взаимную отдачу.

Тибаль отхлебнул вина, его глаза сощурились. «Странно одно... Девка-то не зашла за наградой. Обычно после... подарка... они к интенданту идут, получить монету.»

Наступила пауза. Потом Люк, невозмутимо глядя в свою кружку, произнес: «Похоже, она свою награду уже взяла. Лаской нашего принца.» Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

Гогот поднялся такой, что, казалось, задрожали камни башни. Пьер чуть не подавился вином, Жан фыркнул, а Тибаль закатился таким искренним смехом, что я не видел у него никогда.

А я... я был счастлив. Неистово, по-мальчишески счастлив и в то же время – глубоко, по-взрослому умиротворен. Вчерашняя тьма отступила, отодвинутая этим новым светом. Пустота заполнилась теплом, смехом, этим огненным знанием о себе – о своей силе, своей нежности, своей способности дарить и принимать любовь.

Мне открылся новый мир. Мир страсти, близости, нежности, скрытой под покрывалом ночи. Мир, где две души (пусть и на миг) узнают друг друга через плоть. И этот мир... он мне бесконечно понравился. Он был таким же сложным, как и мир крови и стали, но бесконечно более прекрасным и желанным. Я сидел среди своих братьев по оружию, чувствуя их плечи, их смех, и понимал: я изменился навсегда. Я шагнул за порог невинности. И света по ту сторону было гораздо, гораздо больше.