Клятва маркиза

Глава 48. Прорыв

Схватки начались на рассвете. Весть пронеслась по дому со скоростью пушечного ядра. Мы все, как по команде, сорвались с мест и ломанулись в уютный, уже обжитый дом Тибаля и Софи. В воздухе витала смесь паники и радостного возбуждения.

Я не пожалел денег. Из Парижа были выписаны три лучших врача-акушера, которые теперь с важным видом распоряжались в спальне, в то время как Тибаль метался по двору, бледный как смерть, и то и дело порывался вломиться к жене. Я едва успевал его ловить и удерживать.

Людовик, получая мои отчеты, был более чем щедр. Его последнее письмо было наполнено редкими похвалами и прозрачным намеком на то, что пост губернатора Сен-Доминго скоро станет моим официально и пожизненно. Но сейчас мне было не до карьеры.

Ребенок родился глубокой ночью. Его первый крик, пронзительный и жизнеутверждающий, прорезал напряженную тишину. Через мгновение дверь распахнулась, и сияющая повитуха вынесла на руках маленький, запеленутый сверток.

— Мальчик! Здоровый мальчик!

Тибаль издал звук, средний между рыданием и смехом, и рухнул на колени, закрыв лицо руками. Потом вскочил, схватил меня в объятия так, что у меня хрустнули ребра, и потащил в погреб.

Мы пили. Пили много. Вино из его погреба текло рекой. Тибаль, пьяный от счастья и алкоголя, разоткровенничался как никогда.

— Помнишь, братец, твой первый бой? А после? Я тебе тогда… тогда самую дорогую проститутку нанял! — он хохотал, разливая вино по столу. — А ты ее два дня из комнаты не выпускал! Бабы потом из всего борделя от меня плату брать отказывались, говорили, лучшего клиента не видели! Я тогда… я тогда в тебе брата своего увидел, понимаешь? Погибшего Ванюшку… А теперь… теперь мы и правда семья! Самая настоящая!

Я смеялся вместе с ним, но краем глаза видел Аделину. Она сидела чуть поодаль, с каменным, непроницаемым лицом, и слушала эти откровения. Мне стало дико стыдно за свою юношескую глупость, за эти грубые истории, но вино уже сделало свое дело – стыд тонул в волне теплой братской близости.

Каждое слово Тибаля падало между нами невидимым, но прочным камнем, выстраивая ту самую стену, которую я так старался разрушить все эти месяцы. Я видел, как ее плечи чуть сжались, а взгляд, обычно такой ясный, стал отстраненным, будто она смотрела не на нас, а на какую-то неприятную картину из прошлого. Возможно, она представляла меня в том самом борделе, и эта мысль жгла меня изнутри сильнее любого вина. В ее молчании читался не упрек, а скорее… подтверждение. Подтверждение ее давних подозрений о том, кем я был на самом деле — не благовоспитанным маркизом, а солдатом с грубыми нравами и пошлой историей.

Мари, сидевшая рядом с матушкой, тихо сетовала, что у них с Жаном пока не получается завести ребенка. Матушка, сияя от счастья, шептала ей что-то про особые травы и настои. Анна-Луиз сидела скромно, но на ее лице не было прежней тоски. Она смотрела на счастливого Тибаля, на сияющую Мари, и, казалось, наконец поняла простую истину: главное – не выйти замуж, а найти свою любовь. И что мы, ее семья, примем любой ее выбор.

Все были счастливы. Абсолютно все. И именно в тот момент, когда я увидел, как Аделина смотрит на спящего младенца, как ее лицо озаряется такой нежной, бесконечной материнской нежностью, меня осенило. Пусть она не любит меня так, как я того хочу. Но наших детей она будет любить. Безусловно и полностью. А ее любовь… ее любовь я еще завоюю. Я не сдамся.

Она не просто смотрела — она впитывала каждую черточку его личика, и все ее существо словно светилось изнутри тихим, сокровенным светом. В этом взгляде не было ни капли расчетливой учтивости или долга, только чистая, животрепещущая нежность. И я вдруг с жуткой ясностью понял: это и есть ее настоящее лицо. То, что она скрывала под маской идеальной невесты. Ее душа не была мертва — она просто заперла все самое ценное и живое в самой глубине, берегла для того, кого сочтет достойным. И глядя на нее с этим младенцем, я готов был принять эти условия. Готов был стать всего лишь мостом, причиной, поводом для того, чтобы эта любовь вышла наружу. Даже если не ко мне, то к нашим детям. Это уже казалось счастьем.

Пора было возвращаться домой. Мы ехали вдвоем, в гробовой тишине. Карету наполнял только стук колес и тяжелое, почти зримое молчание. Она сидела напротив, отворачиваясь к темному окну, но по легкому напряжению ее спины я понимал — она не спит и так же остро ощущает эту пропасть, как и я. В нос ударил ее тонкий, знакомый аромат — цветы апельсина и что-то еще, исключительно ее. И этот запах, который обычно умиротворял, сейчас сводил с ума. Он был повсюду, он был ею, но она сама была недосягаема. Я чувствовал, как трещит по швам мое самообладание, с таким трудом выстроенное за месяцы ожидания. Еще момент — и я сломаюсь.

Напряжение между нами витало в воздухе, густое и тягучее. И я не выдержал. Вино, эмоции, годы сомнений – все это вырвалось наружу.

— Я все делаю не так? — Мой голос дрожал, нарушая тишину. — Скажи мне, что я делаю не так? Я безумно тебя люблю, Аделина! Больше жизни! Но я хочу видеть тебя живой! Настоящей! Чтобы ты улыбалась не из вежливости, а потому что не можешь сдержать радости! Чтобы ты сердилась на меня, если я делаю что-то не так! Чтобы ты бросала в меня эти чертовы цветы, если они тебе не нравятся! — Я выпалил это все на одном дыхании, не глядя на нее.

В голове пронеслись воспоминания. Елена. Та, первая, несчастная любовь. Она сейчас счастлива с другим, пусть даже король и вставляет им палки в колеса. А потом та проститутка в армии… та, что была так похожа на Елену. Я и правда хотел на ней жениться, такой же юный и глупый. И сейчас… сейчас мне было плевать на прошлое Аделины. Мне было плевать на условности. Я просто хотел, чтобы она была со мной. Живой.

Я не стал ждать ответа. Я просто повернулся и поцеловал ее. Грубо, страстно, без всякой утонченности, как голодающий, набросившийся на хлеб.

И случилось чудо. Она ответила. Ее губы ответили мне с такой же яростью, такой же жаждой. Ее руки вцепились в мои волосы, притягивая меня ближе. Это был не поцелуй учтивой невесты. Это был поцелуй женщины. Женщины, которая тоже голодала. Которая тоже жаждала.

Мы разомкнулись, чтобы перевести дыхание. Я смотрел в ее глаза, широко раскрытые, полные слез и чего-то еще… страха? Облегчения?

— Ты… ты видел, как я руковожу хозяйством, как веду твои счета, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Ты – маркиз. Я – безродная. Я боялась… я хотела быть идеальной для тебя. Хотела, чтобы тебе никогда не было за меня стыдно. Я думала, тебе нужна именно такая – рассудительная и спокойная.

Слезы, наконец, покатились по ее щекам, оставляя блестящие дорожки в свете луны, пробивавшемся в окно кареты. Она не пыталась их смахнуть.

— Мое прошлое… оно отдаляет меня от тебя сильнее, чем любое сословное различие. Ты говорил о тех женщинах, — ее голос сорвался, — а я… я боялась, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь не маркизу, а ту самую… — Она не договорила, сжав кулаки. — Я должна была быть безупречной. Только так я могла быть хоть сколько-то достойной тебя. Моя любовь была моей единственной тайной, которую я не смела тебе показать. Боялась, что ты счел бы ее наглостью.

И вот она — разгадка всех ее ледяных улыбок и идеальных манер. Не холодность, а страх. Не расчет, а отчаянная, съедавшая ее изнутри любовь, которую она душила в себе, пытаясь быть «достойной».

Я рассмеялся, но в смехе этом не было радости – было одно горькое осознание.

— Дурочка моя… Мне нужна только ты. Настоящая. Со всеми твоими слезами, улыбками, капризами. Я не хочу мраморную статую. Я хочу жену.

Я снова поцеловал ее, уже мягче, нежнее, чувствуя, как лед в моей груди тает, уступая место теплу и надежде, под мерный, убаюкивающий стук колес.

— Больше не притворяйся, — прошептал я ей в губы. — Будь ради меня живой.

— Обещаю, — едва слышно выдохнула она в ответ, и ее губы снова нашли мои.

И в этом поцелуе, сладком, как нектар, и горьком, как наше общее непонимание, я наконец-то ощутил под ногами твердую землю, а не зыбкий песок учтивых условностей. Я смог выдохнуть после долгих месяцев затаенного дыхания. Нет, не было на свете ничего слаще ее губ. И ничего желаннее ее настоящей, живой любви.