Клятва маркиза

Глава 39. Цена слова

У нас не было времени на раздумья. Гроза, собиравшаяся весь день, разразилась не в виде тропического ливня, а в виде людского моря, вышедшего к стенам города.

Они стояли на окраине Порт-о-Пренса – несколько сотен человек. Рабы с мотыгами и заостренными кольями, бедные люди со старыми ружьями и ножами. Их лица были ожесточены годами страданий, глаза горели яростью и отчаянием. Это была не армия – это была стихия, готовая смести все на своем пути.

Я вышел к ним один. Без охраны, без оружия на виду. Тибаль остался с солдатами у баррикады, его лицо было каменным, но я видел, как его пальцы белели на рукояти пистолета. Это был безумный риск, но иного выхода не было. Стрельба по толпе стала бы началом конца.

Воздух звенел от ненависти. Мне кричали проклятия, тыкали пальцами, требовали «свободы» и «справедливости». Я стоял, впитывая эту волну гнева, давая им выплеснуть самое страшное. А потом поднял руку.

И о чудо – крики стали стихать. Им было любопытно, что скажет этот молодой, новый начальник.

Я говорил. Говорил без пафоса, без угроз. Говорил о том, что я видел сегодня. О «Черном Болоте» и пьяном управителе. О припрятанном зерне на «Убежище Скарабея». Я назвал имена и названия. Я не оправдывал старую власть – я клеймил ее. Я сказал, что понимаю их гнев. Но я также сказал, что сжигание плантаций и убийства – это путь в никуда, путь, который приведет только к виселицам и новым, еще более жестоким хозяевам.

Я пообещал. Не золотые горы, а конкретные вещи: суд над самыми жестокими управителями, пересмотр квот на продовольствие, создание совета из выборных от рабочих для подачи жалоб лично мне. Я говорил о законе. Не о милости, а о праве.

И они слушали. Сначала с недоверием, потом с интересом, потом с робкой надеждой. Ярость в их глазах понемногу сменялась усталым любопытством. Я видел, как самые разумные из них кивали. Стихия начала отступать, уступая место здравому смыслу.

В итоге они согласились разойтись. Не все – несколько десятков самых ожесточенных, с горящими глазами фанатиков, выкрикивали проклятия и обвиняли остальных в слабости. Но основная масса, уставшая от хаоса, потянулась назад, к своим лачугам.

Я стоял, пока последние из них не скрылись в сумерках, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя леденящую усталость. Тибаль подошел ко мне и молча хлопнул по плечу. В его взгляде читалось нескрываемое уважение. Это было красноречивее любых слов.

Но триумф был недолгим. Не прошло и часа, как примчался новый гонец, весь в пыли и крови.

— «Убежище Скарабея»! – выдохнул он, падая передо мной на колени. – Те, что ушли… они напали на складскую усадьбу! Резня! Управитель убит, охрана перебита! Они грабят амбары!

Холодная ярость закипела во мне. Я дал им слово, а они его нарушили. Я видел этих людей – их не интересовала справедливость. Ими двигала жажда крови и наживы.

— Коня! – рявкнул я. – Тибаль, бери десяток самых надежных! Быстро!

Мы мчались в ночи, под звездным тропическим небом, которое теперь казалось насмешкой. Вдали, на холме, уже полыхало зарево – горели амбары «Убежища Скарабея».

Картина, открывшаяся нам, была адской. Несколько десятков мародеров, опьяненных свободой и ромом, крушили все вокруг. Они уже не напоминали тех угнетенных людей у стен города. Это были озверевшие бандиты.

Мы врубились в их толпу. Тибаль и солдаты работали штыками и прикладами, разя без разбора. Я скакал между ними, пытаясь найти зачинщиков, кричал, чтобы они остановились. Но их уже ничто не могло остановить.

Именно тогда я увидел его – одного из тех, кто кричал громче всех у стен города. Он тащил за волосы молодую служанку, дочь управителя, которую мы видели днем. В его глазах был не голод, а животная, гнусная похоть.

Я спрыгнул с коня и ринулся к нему, выхватывая шпагу.

— Отпусти ее!

Он обернулся, его лицо исказила гримаса ненависти. Он бросил девушку и с диким воплем размахнулся мачете. Я парировал удар, и клинки звеняще встретились в снопе искр. Он был силен и яростен. В следующее мгновение я почувствовал острую, жгучую боль в левом предплечье – кто-то сзади ударил меня ножом.

Боль пронзила, горячая и резкая. Я споткнулся, едва удерживая шпагу. Мой нападавший воспользовался этим и занес мачете для нового удара. Но тут из темноты возникла могучая фигура Тибаля. Его кулак со всей силы обрушился на голову бандита, и тот рухнул без чувств.

— Ранен? – коротко бросил Тибаль, прикрывая меня собой.

— Пустяк, – сквозь зубы процедил я, чувствуя, как по руке течет теплая струйка крови.

Бой стих так же быстро, как и начался. Увидев, что их предводитель повержен, а солдаты бьются с яростью обреченных, мародеры бросились бежать, унося награбленное.

Я стоял, дыша прерывисто, зажимая рану платком. Боль была неприятной, но терпимой. Больше всего болела душа. От предательства. От напрасной крови. От понимания, что путь к миру будет долгим и кровавым.

Тибаль помог мне сесть на коня.

— Ну что, братец, – хрипел он, отирая кровь с лица. – Принял боевое крещение по-настоящему. Добро пожаловать в Сен-Доминго.

Мы медленно двинулись назад. Я смотрел на горящую усадьбу, на трупы, на испуганные лица тех, кого мы спасли. Я успокоил одну бурю, но породил ли я тем самым новую, еще более страшную?

Боль в руке была лишь физическим отголоском той, куда более глубокой раны, что зияла теперь в моей уверенности. Я дал им слово. И это слово уже стоило крови. Моей и чужой.