Клятва маркиза

Глава 17: Дым костра и тени прошлого

Боль, та ледяная глыба под ребрами, не растаяла. Она просто… притихла, затаилась, уступив место свинцовой усталости от бесконечных караулов, марш-бросков и чистки оружия до блеска. Я был пустой скорлупой, закованной в стальные мускулы и дисциплину. Потому приказ Тибаля – «Сборы! Выезд на задание к утру!» – прозвучал не тревогой, а облегчением. Движение. Дорога. Физический труд. Все, что угодно, лишь бы не тишина казармы, где мысли набрасывались, как гончие.

Сборы прошли молниеносно, с отлаженной за месяцы четкостью. Проверка оружия, запасов пороха и свинца, сухарей, котелков, плащей. Ничего лишнего. Тибаль пробежал взглядом по нашему небольшому отряду – он сам, я, Пьер, Люк, Жан и еще двое проверенных ветеранов. Его кивок был краток: «Готовы. По коням».

Рассвет застал нас уже в седле, покидающими северные предместья Парижа. Холодный, прозрачный воздух бодрил, как удар хлыста. Сначала ехали молча, сосредоточенно, прислушиваясь к скрипу седел, ржанию коней, далеким крикам просыпающегося города. Потом, когда городские стены скрылись за холмами, а дорога пошла через поля и перелески, напряжение спало. Пьер затянул какую-то солдатскую похабную песню. Ему нехотя подтянули. Даже Люк буркнул пару слов. Я молчал, впитывая ритм дороги, стук копыт о твердую землю, шелест последних листьев на дубах. Природа была скупой, но величественной: кроны деревьев, серое небо. Эта простая красота действовала, как бальзам. Камень внутри хоть и не сдвинулся, но перестал так остро давить.

День тянулся долго. Остановка у ручья напоить коней, короткий привал на обед – черствый хлеб с салом, глоток вина из фляги. Легкий дождик, заставивший натянуть плащи. Снова дорога. Задание было рутинным – сопроводить важную депешу в соседний гарнизон, стоявший у переправы через Сену. Без особых рисков, но с необходимостью бдительности. Самый подходящий фон для затянувшейся душевной бури.

К вечеру Тибаль указал на поляну у опушки леса, рядом с шумящей речушкой. «Привал! Становимся здесь!»

Работа закипела сама собой. Развели костер – сначала маленький, осторожный, потом, убедившись в безопасности, разожгли побольше. Добыли воды. Пока варилась похлебка в походном котле (аромат лука и сала разносился далеко), Пьер и один из ветеранов принесли пару подстреленных кроликов. Скоро над костром зашипело и зарумянилось сочное мясо на импровизированном вертеле. Запах был божественным. Раскрыли фляги с крепким сидром и кувшин терпкого красного вина – походная роскошь.

Тьма сгустилась быстро, окутав лес черным бархатом. Только наш костер пылал островком тепла и света, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на деревья. Мы сидели вокруг, усталые, но довольные дневным переходом и предвкушающие ужин. Сытость, тепло костра, вино – все это создавало ту самую мужскую атмосферу доверительности, когда слова льются легче.

Тибаль, отрезав себе кусок дымящегося кролика, обвел взглядом наш круг. Его глаза остановились на мне, сидевшем чуть в стороне, молча ковырявшем палкой угли. Не прямо, а как бы мимоходом, он начал:

«Знаете, орлы, глядя на этот огонь, вспомнил я… свою первую. Не барышню из борделя, нет. А ту, самую-самую первую. Как сердце колотилось, как дурак.»

Пьер фыркнул, но тут же затих, заинтересованный. Люк перестал жевать. Жан поднял голову. Я невольно прислушался.

«Жила в нашем селе. Дочь мельника. Катерина. Волосы – как спелая пшеница, глаза – как небо после грозы. Я, пацан еще, пас тогда гусей у помещика. А она… она казалась мне недосягаемой принцессой. Каждый раз, как она шла мимо с кувшином к ручью, у меня ноги подкашивались, язык к горлу прилипал.» Тибаль усмехнулся, глядя в пламя. «Дураком был. Самый настоящий. Мечтал подойти, сказать… да хоть слово! Но боялся. Как заяц перед волком. Один раз только осмелился – подбросил ей в корзину дикую розу, которую нашел. Она обернулась… улыбнулась. Солнышко, ей-богу. А я… я драпанул так, что гуси растерялись!» Он залился своим грубоватым смехом, и мы невольно ухмыльнулись. «Потом… потом ее отец разорился. Мельницу продали. Уехали они. Куда – не знаю. Так и осталась она у меня тут, – он ткнул себя в грудь, – этакая недосягаемая красавица с дикой розой. Глупость, конечно. Но… тепло как-то вспомнить. Первая дурость. Она не болит, она… греет.»

Наступила пауза. Потом Пьер, отхлебнув вина, крякнул:

«А у меня первая любовь… это была Марго, дочь кузнеца!» Он заулыбался во всю свою широкую физиономию. «Мы с ней… гусей вместе пасли! Только не как ты, Тибаль, боялся! Я ее… прямо в гусиное стадо и повалил! Поцеловал! А она – бац меня по щеке! Но не больно! И убежала! А назавтра… сама пришла! С пирожком!» Он захохотал. «Вот так у нас и пошло! Целовались за сараями, пока отец ее не застукал! Дал мне такого пинка под зад, что я до сих пор помню! А Марго… потом за богатого пономаря выдали. Но пирожки она мне еще долго подкидывала, пока я в город не сбежал!» Его история была грубоватой, смешной и удивительно живой. Она разрядила атмосферу.

Жан сидел молча, глядя в огонь. Его лицо, освещенное пламенем, казалось высеченным из камня. Потом он тихо, хрипло, как всегда, начал. Мы все знали эту историю, но слушали снова, в тишине ночи, у костра, и она звучала по-новому, пронзительно:

«Всю жизнь любил Мари…» Он повторил свою исповедь о жене, о сыновьях, о черной оспе, о пустом, холодном доме с пятнами на стене. Его слова, скупые и страшные, повисли в воздухе тяжелой пеленой. Когда он умолк, стиснув кулаки, в тишине было слышно только потрескивание костра. Никто не смел нарушить это молчание. Его боль была священной.

Взгляды невольно обратились к Люку. Он был самым закрытым из нас. Каменное лицо, редкие слова. Никто не ожидал, что он заговорит. Он долго смотрел на огонь, потом его рука потянулась к шее, к шнурку под рубахой. Он вытащил маленький, потемневший от времени медальон. Приоткрыл его на мгновение. В тусклом свете костра мелькнул крошечный, выцветший портрет девушки с серьезными глазами.

«Аннет,» – выдохнул он, одно-единственное слово, полное такой невыразимой тоски и нежности, что у меня перехватило дыхание. Он захлопнул медальон, спрятал обратно. «Умерла. Не признался.» Больше он ничего не сказал. И не надо было. Четыре слова и медальон сказали больше любой длинной истории. Его боль была тихой, глухой, как подземный ключ.

Тишина снова воцарилась над костром, но теперь она была другой. Не неловкой, а… наполненной. Наполненной нашими общими потерями, первой глупостью, первой страстью, первой невосполнимой утратой. Четыре истории. Четыре судьбы. Четыре отголоска той боли, что грызла меня. Я сидел, обхватив колени, поджав губы, глядя на угли. Мое горе не было уникальным. Оно было частью этой мужской жизни, этого пути. Частью цены, которую платишь за то, чтобы жить, любить… и терять.

Никто не смотрел прямо на меня. Никто не сказал: «Мы знаем». Но в тишине, в тепле костра, в этих рассказанных и недорисованных историях было понимание. Товарищество. Они не лезли с утешениями. Они просто… были рядом. И делились своими шрамами.

Тибаль протянул мне кусок мяса на заостренной палке. «Ешь, Принц. Остынет.»

Я взял. Горячий жир обжег пальцы. Я откусил. Мясо было жестковатым, дымным, невероятно вкусным.

«Спасибо,» – прошептал я, не поднимая глаз. Не за мясо. За все.

«Не за что,» – буркнул Тибаль, отхлебывая вина. Его взгляд скользнул по мне, и в нем не было ни жалости, ни осуждения. Только спокойное принятие. «Завтра рано вставать. Кто первый на караул?»

Разговор перешел на бытовое. Но что-то внутри меня сдвинулось. Камень не исчез. Но он больше не был одиноким утесом в пустыне. Он был частью ландшафта, по которому шли другие. А над нами, в прорехе между ветвями черных дубов, засияли первые, яркие звезды. Холодные, далекие, но бесконечно красивые. Как ее глаза когда-то. Боль сжала сердце, но уже не с такой силой. Было горько, но… не безнадежно.

Костер трещал, отбрасывая теплый свет на лица моих товарищей. На Пьера, жующего и ухмыляющегося. На Люка, снова с каменным лицом, но с медальоном под рубахой. На Жана, чей взгляд был прикован к пламени, где, наверное, он видел лица своих Мари и мальчишек. На Тибаля, спокойного и надежного, как скала.

Я откинулся на свернутый плащ, глядя в звездное небо. Дорога, природа, костер, жареное мясо, вино… и эти истории. История Тибаля о недосягаемой красавице, история Пьера о пирожках и пинках, трагедия Жана, немой рассказ Люка. Что еще нужно для залечивания душ? Не избавления от боли, нет. А для того, чтобы понять: ты не один. Чтобы найти в себе силы нести свою ношу дальше. Потому что дорога продолжается. И товарищи идут рядом.