Клятва маркиза

Глава 23: Лазарет и липкий страх

Люк вернулся через четверть часа, ведя за собой на коротком поводке нашего пленника – того самого, бормотавшего о «Хозяине» мародера. Лицо негодяя было перекошено от страха и усталости. «Не оставлять же такую ценность на тропе следопытам», – буркнул Люк в ответ на немой вопрос Тибаля, его тенистые глаза были нечитаемы. Жан тут же взял поводок, притянув пленного к себе с такой силой, что тот чуть не грохнулся. «Шагай, тварь, и не вздумай пикнуть», – прошипел Жан, и пленный заковылял рядом с ним, понурив голову.

Каждый шаг был пыткой. Не столько для ног, сколько для души. Мы несли Пьера на скрепленных плащах, как на носилках. Его тело было безжизненной гирей, лишь прерывистый, хриплый кашель в груди напоминал, что искра жизни еще теплится. Кровь сочилась сквозь наши попытки перевязать рану, капая на камни тропы – алый след для любой погони. Жан шагал, стиснув зубы, его рана на предплечье была перетянута грязным ремнем, лицо серое от боли и усталости. Люк, наш призрак, казалось, таял на глазах от напряжения постоянной слежки и прокладывания пути в кромешной тьме. Тибаль шел последним, его спина была согнута не от тяжести, а от груза ответственности. Его взгляд метался, сканируя каждый куст, каждую тень. Погоня отстала, но ее призрак висел над нами – лай собак то приближался, то затихал, сводя с ума.

Чудом, милостью забытых святых или просто слепой удачей, Люк вывел нас к дымящей трубе на краю вырубки. Одинокая ферма. Не крепость, не монастырь – просто старый дом с хлевом и покосившимся сараем. Но это было спасение. По крайней мере, временное.

Хозяйка, пожилая, с лицом, изборожденным морщинами, как высохшая земля, открыла не сразу. Увидев наши окровавленные мундиры и бледное лицо Пьера, она не вскрикнула, не захлопнула дверь. Ее глаза, мутные, как у старой овчарки, лишь сузились.

– Войдите, – буркнула она, отступая в темноту сеней. – Положите его там. – Она махнула рукой в сторону грубой деревянной скамьи у печи. – А этого… привяжите к ножке стола, чтобы не мешал. – Она кивнула на пленного.

Мы ввалились, внося с собой запах крови, пота и страха. Пьера осторожно опустили. Он не стонал. Дышал поверхностно, с пугающими паузами. Синева вокруг страшной раны на груди расползалась, как гнилостное пятно. Нож в бедре мы не решились вынуть – боялись кровотечения. Запах – сладковато-трупный – витал в воздухе. Жан молниеносно выполнил указание хозяйки, привязав пленного крепкой веревкой к толстой дубовой ножке стола в углу комнаты. Тот съежился, стараясь не смотреть в сторону Пьера.

– Есть ли у вас... знахарка? Лекарь? Кто угодно! – голос Тибаля звучал хрипло, почти умоляюще.

Старуха молча подошла, наклонилась над Пьером. Ее костлявые пальцы осторожно приподняли окровавленную тряпку на груди. Она понюхала воздух у раны, сморщилась.

– Гниль пошла, – констатировала она без эмоций. – И яд. Сильный. – Она подняла на Тибаля свой мутный взгляд. – Батюшка в селе за три версты. Сестра Марфа у него – травница. Может, знает что. Но дорога... – Она махнула рукой в сторону окна, за которым сгущались предрассветные сумерки. – И время... его мало.

Отчаяние, липкое и холодное, обволакивало комнату. Мы стояли вокруг скамьи, пятеро выживших, чувствуя, как жизнь нашего брата утекает сквозь пальцы. Ждать батюшку? Рискнуть везти Пьера дальше? Любое движение могло убить его. Без движения гниль и яд делали свое дело.

– Люк, – Тибаль повернулся к следопыту, его голос был тихим, но как натянутая струна. – Ступай. Найми лошадь у кого сможешь в селе рядом. Привези сестру Марфу. Быстрее ветра. Золотом заплати. – Он сунул Люку свою тощую мошну. Люк кивнул, его глаза блеснули решимостью, и он бесшумно растворился в предрассветной мгле.

Ожидание стало новой пыткой. Мы сидели на глиняном полу, прислушиваясь к каждому хрипу Пьера, к каждому шороху за дверью. Жан стиснул зубы так, что казалось, они треснут. Тибаль ходил из угла в угол, как раненый зверь в клетке. Я сидел, уставившись на свои руки. Кровь Пьера под ногтями уже засохла, но казалось, она все еще жгла кожу. «Я не остановил его. Я позволил». Липкий страх был не только за Пьера, но и за всех нас. За миссию. Банда знала нас. Они не отступят. Они выжгут эту ферму дотла, лишь бы найти нас.

Взгляд Тибаля упал на угол, где сидел, привязанный к ножке стола, наш пленный. Мародер с перекошенным от страха лицом. Он видел состояние Пьера. Видел нашу ярость и бессилие.

Тибаль медленно подошел к нему. Не спеша. Его тень накрыла дрожащего человека.

– Видишь? – Тибаль кивнул в сторону Пьера. Его голос был тише шепота, но от этого страшнее. – Видишь, что твой «Хозяин» делает с людьми? Своими же? С чужими? Нелюдь. Тварь.

Пленный замотал головой, забормотал что-то невнятное.

– Он умрет, – продолжил Тибаль, не повышая тона. – Медленно. В муках. От гнили и яда, которым ваши игрушки играют. – Он наклонился ближе. – И знаешь что? Я не стану тебя пытать. Не стану бить. – Тибаль вытащил свой длинный кинжал, лезвие блеснуло в тусклом свете лучины. Он поднес его к лицу пленного. – Я просто оставлю тебя здесь. С ним. – Он кивнул на Пьера. – Посидишь. Послушаешь, как он хрипит. Посмотришь, как синеет его плоть. Понюхаешь, как гниет человек заживо. Пока он не перестанет дышать. А потом... – Тибаль провел лезвием по щеке пленного, не нажимая. – ...потом я решу, что с тобой делать. Может, отправлю к твоему «Хозяину» кусочками. А может, оставлю гнить здесь же. Рядом. Для компании.

Это было не физическое насилие. Это был психологический прессинг, медленный и неумолимый, как та гниль в ране Пьера. Пленный смотрел на бледное, залитое потом лицо умирающего, на синеву раны, слушал его жуткое дыхание. Он вдыхал запах смерти. Он видел холодную ярость в глазах Тибаля и немой вопрос в глазах Жана: «Скоро?». Он видел мои руки, сжатые в кулаки, и знал – я не остановлю сержанта.

Его нервная система сдалась. Словно тетива, лопнувшая от натяжения.

– Не надо! – он захныкал, слезы и сопли потекли по грязному лицу. – Я скажу! Все скажу! Только... только не оставляйте меня с ним!

Тибаль не убрал кинжал. Просто ждал. Молча.

– Хозяин... – пленный заглотал воздух. – Он не просто главарь... Он... Он был офицером. Как вы. Раньше.

Тибаль нахмурился. Я почувствовал, как что-то холодное ползет по спине.

– Капитан... – пленный выдохнул. – Капитан Легран. Филипп Легран.

Имя ударило, как обух по голове. Легран. Капитан Филипп Легран. Храбрый, до безрассудства. Жестокий, когда требовалось. Командовал соседней ротой в той проклятой кампании у Сен-Жюльенских болот... Три года назад. Говорили, он погиб. Пропал без вести во время ночной вылазки. Тело не нашли... Не нашли!

– Легран? – прошептал Тибаль, его лицо стало пепельным. – Но... он же...

– Его предали! – пленный выпалил, видя наш шок. – Ваши же! Штабные крысы! Подставили! Отдали позицию врагу! Его роту вырезали почти всю! Он чудом выжил! Вылез из трупов! И... и с тех пор... – Пленный затрясся. – Он ненавидит. Ненавидит всех. Армию. Офицеров. Особенно... – Его взгляд скользнул по мне, полный странного страха. – …особенно молодых щенков из знатных семей. Маркизов и графчиков. Которым все сходит с рук. Как вам, мсье маркиз де Сен-Клу. Он... он знает про вас. Говорил. «Сен-Клу заплатит первым».

Ледяная рука сжала мое сердце. «Личная месть». Мне? За что? За то, что я жив? За то, что у меня есть имя, а он стал изгоем?

– Логово? – Тибаль пересилил шок, его голос стал лезвием. – Где он? Где Легран?

– Старая Мельница! – пленный выкрикнул, как будто боялся, что его перебьют. – У Черного Озера! Туда он свозит все трофеи! Там его штаб! Там он... вершит суд. Там он ждет. Ждет вас. Знает, что вы за депешей. Знает, что вы придете. Или... или он придет за вами. Он хочет... он хочет сжечь все. Начать с вас. С вашего отряда.

Тишина повисла густая, как смола. Даже хрипы Пьера на мгновение стихли. Капитан Легран. Преданный офицер, сошедший с ума от мести. Его цель – не просто грабеж. Его цель – уничтожение. И я, Шарль де Сен-Клер, был первым в его списке. А Старая Мельница... это была не ложная цель из донесения. Это была ловушка. Приманка. И мы в нее почти попали.

Тибаль медленно опустил кинжал. Его глаза встретились с моими. В них читалось все: шок, горечь, осознание масштаба катастрофы и... страх. Страх не за себя. За отряд. За Пьера. За миссию, которая превратилась в личный ад.

В дверь скрипнуло. Люк стоял на пороге, запыхавшийся, но один. В его глазах читалась безнадега.

– Сестра Марфа... – он начал, но замолчал, увидев наши лица. – ...умерла две недели назад. Батюшка говорит... что шансов нет. Только чудо. Или... очень сильные травы, которых здесь нет.

Липкий страх в горле сдавил еще сильнее. Пьер умирал. Банда Леграна знала нас и жаждала крови. Его логово – Старая Мельница – была укрепленной цитаделью мести. А мы – изможденные, раненые, с умирающим на руках и преданным пленным – должны были найти способ спасти Пьера, добраться до мельницы и остановить безумца, который жаждал увидеть нас всех в могиле. Чудо? Нам нужно было не одно. А целая рота. Или... или нечеловеческое везение, граничащее с безумием. Как у самого Леграна. Рассвет за окном не принес света. Он принес только более четкие очертания надвигающегося кошмара.