Клятва маркиза

Глава 37. Тяжелый день и тихий вечер

Я нашел Тибаля возле казарм, где он с видом довольного медведя руководил построением нового, уже более-менее дисциплинированного караула. Увидев меня, он хмыкнул:

— Ну что, братец, по лицу видно – бумаги заели. Поехали, воздухом подышим, а то тут от этих молодцов одним потом пахнет.

Мы оседлали лошадей и двинулись вглубь острова. Дорога вилась меж холмов, поросших диковинной зеленью, но мне было не до красот. В голове вертелись имена, цифры, карты участков.

Солнце жарило немилосердно, и тяжелый кивер давил на виски, словно обруч. Пыль, поднятая копытами наших лошадей, въедалась в поры, смешивалась с потом и навязчивым запахом цветущего олеандра, который на острове почему-то пахнет не жизнью, а тлением. В ушах еще стоял гулкий стук казенных печатей, а перед глазами плясали столбцы цифр — бездушные свидетели чьих-то афер и страданий. Каждая кость ныла от усталости, и даже упругая поступь моего коня казалась назойливой.

Первой была плантация «Ля Ривьер» того самого де Монтобана. Сам он встретил нас с подчеркнутой, холодной учтивостью, но в его глазах читалась злоба. Поля ухожены, рабы работают под бдительным взором надсмотрщиков с плетьми. Все слишком идеально, словно картинка.

Я видел, как один из рабочих, старый уже человек, споткнулся и упал на колени в борозду. Надсмотрщик, не раздумывая, свистнул плетью по воздуху, и этот звук — сухой, щелкающий, как удар бича по сырому мясу, — заставил вздрогнуть не только раба, но и меня. Де Монтобан заметил мой взгляд и равнодушно заметил: «Леность — смертный грех, ваше превосходительство. Мы здесь прививаем добродетель трудолюбия». От его улыбки стало холодно, будто от сквозняка из склепа.

Де Монтобан жаловался на высокие налоги и угрозу бунта, но чувствовалось, что он один из тех, кто наживается на хаосе. Мы ограничились формальным осмотром, я пообещал «изучить вопрос», и мы уехали. Тибаль, скача рядом, мрачно заметил: «Этому пауку только дай волю – всю колонию в паутину запутает».

Второй точкой стало поместье «Белая Цапля» – владелец, пожилой месье Рено, казался честным, но сломленным человеком. Его земли были в запустении, несколько полей сгорело во время недавних стычек. Он не жаловался, а с горькой покорностью показывал на руины своего сарая: «Вот, ваше превосходительство, стараюсь как могу. Но силы уже не те».

Воздух в поместье был пропитан запахом пепла и грусти. Мы прошли мимо почерневшего остова амбара, и я невольно наступил на обгоревший деревянный обруч — все, что осталось от бочки. Месье Рено молча поднял его, посмотрел на него с какой-то бесконечной тоской и бросил обратно в кучу мусора. Этот простой жест был красноречивее всех жалоб. Он уже простился со своим прошлым.

Я пообещал ему помощь из казны – лес на восстановление, хотя в душе сомневался, найдется ли хоть один лиард в опустошенной казне. Тибаль молча помог старику поправить покосившуюся калитку.

Последней была плантация «Солнечный Берег» – ей управляла вдова мадам Элен, женщина с волевым подбородком и умными глазами. Ее хозяйство было скромным, но образцовым. Она не просила, а предлагала – наладить поставки муки в город, организовать обмен семенами с другими плантаторами. С ней я говорил дольше всего, находя странное утешение в ее здравом смысле.

Она предложила мне не вина, как другие, а холодного чая из местных трав — терпкого и бодрящего. Пока мы говорили о логистике и семенах, я заметил, как ее дочь, девочка лет семи, тайком от матери угощает куском сахара старого рабочего-инвалида, что чинил изгородь. Мадам Элен, заметив мой взгляд, лишь мягко улыбнулась: «Здесь все друг за друга, ваше превосходительство. Иначе не выжить». И в этих словах было больше мудрости, чем во всех докладах Совета. Тибаль, осмотрев ее небольшую охрану, одобрительно хмыкал: «Здесь, кажись, хоть знают, с какого конца ружье держать».

Возвращались мы затемно, уставшие до костей, пропыленные и пропахшие потом и лошадьми. Город погрузился в сон, лишь изредка где-то слышались шаги патруля. Я отпустил Тибаля отдыхать и зашел в резиденцию.

В прихожей пахло… едой. Свежей, горячей, настоящей. Я замер, слыша, как предательски урчит мой пустой желудок. Этот запах был глотком жизни посреди выжженного пустыря моего дня. Он был простым — тушеное мясо, лук, может быть, тимьян — но в нем была такая искренняя забота, что комок подкатил к горлу. Я стоял в прихожей, этот несчастный губернатор в пыльных сапогах, и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо. На цыпочках прошел на кухню.

На столе стояли закрытые горшки, от которых шел соблазнительный пар. А на краешке стула, склонив голову на сложенные на столе руки, спала Аделина. Свет одной-единственной свечи золотил ее волосы и длинные ресницы, касающиеся щек.

Сердце сжалось. Что делать? Разбудить? Отнести на руках в ее комнату? Но как это будет выглядеть?

Я мысленно представил, как несу ее, спящую, по темным коридорам. Ее головка на моем плече, легкое дыхание... Рука сама потянулась, чтобы отодвинуть со лба ее непослушную прядь. Я отдернул ее, будто обжегся. Кто я такой, чтобы нарушать ее покой? Солдат? Чиновник? Измученный зверь, которого приручили кротостью и горячим обедом?

Пока я метался в нерешительности, она сама вздрогнула и проснулась. Увидев меня, смущенно вспыхнула и вскочила.

— О! Простите! Я… я просто присела на минутку и…

— Я вижу, – мягко прервал я ее. – Вы не должны были себя утруждать.

— Я просто… переживала. Дорога опасная, а вы вернулись так поздно. Думала, вы будете голодны, – она отдернула крышку с горшка, и аромат тушеного мяса с травами ударил мне в нос, вызвав слюнки.

Я не стал сопротивляться. Сел за стол, и она тут же поставила передо мной тарелку с дымящейся едой. Это было невероятно вкусно. Просто, сытно, по-домашнему. Я ел, а она сидела напротив, молча, лишь изредка поправляя свечу.

Я украдкой наблюдал за ней сквозь дымку пара от тарелки. Тень от ресниц падала на ее щеки, а в уголках губ таилась уставшая, но спокойная улыбка. В ее молчании не было подобострастия. Оно было наполнено... пониманием. Как будто она знала, какой сегодня был день, и всем своим существом давала понять: здесь тебя ждут, здесь тебя примут, здесь можно молчать. Это было дороже любого разговора.

Когда я закончил, она тихо пожелала спокойной ночи и вышла, оставив меня одного в теплом, уютном свете кухни.

Я сидел еще несколько минут, слушая, как в доме наконец-то поселился не просто порядок, а уют. Жизнь. И на душе было так тепло и спокойно, как не было с самого моего приезда.

Я погасил свечу и поднялся в спальню. Тишина дома больше не была гнетущей. Она была мягкой, бархатной, как то одеяло, что ждало меня на кровати. И сквозь нее доносился легкий, едва уловимый аромат — смесь лавандового мыла и теплого хлеба. Аромат Аделины. Аромат дома.

Засыпая, я больше не видел ни злобных глаз Монтобана, ни пепелищ Рено. Я видел золотистый свет свечи в ее волосах и чувствовал вкус трав.