Клятва маркиза

Глава 5: Порог: крепкий орешек и крепкий напиток

Дверь захлопнулась за мной, отрезав шум улицы. Внутри пахло так, что у меня перехватило дыхание. Концентрат человеческого быта: прогорклый пот, влажная шерсть мокрых мундиров, дешевый табак, кислое пиво, пыль веков, втоптанная в грязные доски пола, и еще что-то металлическое, маслянистое – запах оружия и безразличия. Гул голосов, смешков, ругани и окриков бил по ушам после унылой тишины дороги. В полумраке большого зала с закопченными стенами толпились люди – живые контрасты моему прежнему миру. Оборванцы с пустыми глазами, здоровяки с бицепсами как у Мартена, юнцы с ожесточенными мордочками, пара пьяниц, которых двое капралов (это младшие командиры, я позже узнал) буквально волокли куда-то вглубь.

В дальнем углу, за массивным столом, грубо сколоченным из неструганых досок, сидел Сержант. Да, именно Сержант – с большой буквы. Он был не просто большим. Он был глыбой. Широкий, как дубовая дверь, в поношенном, но чистом синем мундире с потускневшими медными пуговицами. Руки, лежавшие на столе рядом с толстой книгой и чернильницей, были покрыты шрамами и жилистыми, как канаты. Лицо – обветренное, с щеткой жесткой седой щетины и пронзительными, как шило, глазами, которые мгновенно меня пронзили, когда я неуверенно шагнул к столу.

Я попытался выпрямиться, собрать всю свою маркизскую выправку, достоинство, которое теперь казалось картонным щитом против этой реальности. Открыл рот, чтобы представиться – Шарль де Сен-Клу, прибыл поступить на службу Его Величеству…

Но он меня опередил. Голос у него был низким, хрипловатым, как скрип несмазанной телеги, но он перекрыл весь гул зала.

«Чего тебе, мальчик?» – он даже не поднял головы от записей, которыми что-то помечал толстым пальцем. – «Тут не продают сахарных леденцов. Иди давай отсюда. Не место тут для таких, как ты.»

Возмущение вспыхнуло во мне, жарко и резко, как удар хлыста. Я забыл про страх, про ватные ноги. «Не место? Для меня?!»

«Я пришел служить!» – выпалил я громче, чем планировал. Голос дрогнул, но слова прозвучали четко.

Сержант медленно, очень медленно оторвал взгляд от бумаг. Поднял голову. Его глаза, серые и холодные, как речная галька, уставились на меня. Не со злобой. С... раздраженным недоумением? С легким презрением? Он откинулся на спинку своего скрипящего стула, сложил руки на груди. Мускулы под мундиром напряглись.

«Нет,» – отчеканил он. Коротко. Жестко. Как приговор. – «Следующий!» – крикнул он через мое плечо в толпу.

Что-то внутри оборвалось. Отказ? С порога? Я не ожидал этого. Не готов был. В глазах заструилось предательское тепло, мир поплыл. Нет! Не сейчас! Не перед ним!

«Пожалуйста,» – голос мой сорвался на жалобную ноту, которую я возненавидел в ту же секунду. – «Я должен стать мужчиной. Хочу быть сильным. Пожалуйста!» Я умолял. Как нищий. Унижение жгло щеки.

Сержант встал. Медленно. Весомо. Казалось, пол под ним прогнулся. Он действительно был огромен. Ростом на голову выше меня, плечи – как каменные утесы. Рядом с ним я почувствовал себя тростинкой, щуплым мальчишкой, каким и был. «За ним любая дама – как за каменной стеной...» – пронеслось в голове, и больно кольнула мысль о Елене. «А я... любимый сынок, не знавший тяжести настоящей работы...»

Он подошел вплотную. Не спеша. Его тень накрыла меня целиком. Запах от него был специфический: деготь, конская сбруя, крепкий табак и что-то простое, мужское – пот и грубая мыльная стружка. Он уперся ладонями в край стола по обе стороны от меня, склонился. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я видел каждую морщину, вросшую грязь в порах, седые щетинки на щеках. Его дыхание, с легким запахом лука и чего-то крепкого, коснулось моего лица.

«Нет,» – повторил он тише, но еще тверже. Без колебаний. Как закон природы.

«Но почему?!» – вырвалось у меня с обидой ребенка, которому не дали игрушку.

Он не отвел взгляда. Его серые глаза буравили меня.

«Армия, – проскрипел он, – не для маменькиных сынков».

Удар. Прямо в сердце. Точнее, в то самое больное место, ради которого я сюда пришел. Я нахмурился, сжал кулаки. Гнев, обида, отчаяние – все смешалось. Но я не опустил глаз.

«Я поэтому и хочу в армию!» – почти крикнул я, забыв о приличиях. – «Чтобы перестать им быть! Чтобы стать мужчиной! Который сможет защитить своих любимых! Свою семью!» Последние слова я выкрикнул так, что у меня перехватило горло. Глаза снова предательски затуманились. Я видел их всех: сестер, маму, папу, Клеманс, Лисбет... Елену.

Сержант замолчал. Долго. Очень долго смотрел на меня. Его пронзительный взгляд будто сдирал слой за слоем – бархат камзола, робость, неопытность – добираясь до чего-то внутри. До той искры, что горела под пеплом страха и унижения. До той самой клятвы. В его глазах мелькнуло что-то... неожиданное. Не доброта. Скорее... узнавание? Напоминание? Как будто он видел перед собой не меня, а кого-то другого. Далёкого.

Молча он развернулся, подошел к бочонку, стоявшему в углу за столом. Достал глиняную кружку, грубую, потрескавшуюся. Открыл краник. В зал ударил резкий, кисло-сладкий, пьянящий запах. Крепкий сидр. Или дешевое, терпкое виноградное вино? Не важно. Запах был таким же грубым и бескомпромиссным, как все здесь.

Он налил полную кружку. Жидкость была мутной, желто-коричневой. Подошел ко мне. Сунул кружку в руки. Она была тяжелой, холодной.

«Ну раз готов... Пей. До дна!» – приказал он. Никаких эмоций. Просто констатация факта. Испытание.

Я посмотрел на мутную жидкость. Запах ударил в нос, вызывая легкий рвотный позыв. Отец наливал мне тонкое бургундское, кальвадос... Я делал пару церемонных глотков из хрустального бокала, вежливо отодвигая его. Алкоголь мне не нравился. Его вкус, его действие. Но сейчас... Сейчас это не вино. Это пропуск. Если я выпью это – залпом, не поморщившись – он поймет. Поймет, что я не просто болтаю. Что я готов. Что я могу.

Я поднял кружку. Глиняный край коснулся губ. Вдохнул. Кислота, дрожжи, что-то дикое и неприглаженное. «Ради Елены. Ради клятвы.»

Я запрокинул голову. И стал пить. Большими, жадными, отчаянными глотками. Жидкость жгла горло, как огонь, ударяла в голову, вызывая спазмы в желудке. Она была противной, грубой, настоящей. Я пил, задыхаясь, чувствуя, как по щекам текут слезы – не от жалости к себе, а просто реакция организма на эту адскую смесь. Но я не останавливался. Пока последняя капля не скатилась на язык.

Со всего маху я швырнул пустую кружку на стол. Гулкий стук глины о дерево прозвучал как выстрел. Я вытер рот рукавом, задыхаясь, пытаясь поймать взгляд сержанта. Мир уже начал слегка плыть по краям, пол под ногами стал мягким, ненадежным. Но я стоял! Гордо! Выпрямившись!

«Я доказал! – хотел крикнуть я. – Я могу быть солдатом!»

Но язык заплетался, голова кружилась. Вышло лишь хриплое, срывающееся: «Я... зал, что... буду, ик... солдатом!»

И тут я увидел его улыбку. Сержант расплылся в широкой, совершенно неожиданной улыбке. Она преобразила его суровое лицо, сделала моложе, теплее. В глазах светилось что-то вроде... одобрения? Или снисходительного веселья? Он кивнул, коротко и твердо.

Это было последнее, что я осознал четко. Потом стены закружились в бешеном вальсе. Потолок наклонился, пытаясь меня придавить. Пол под ногами нырнул куда-то в сторону. Я инстинктивно схватился за край стола, но пальцы скользнули. В ушах зазвенело, мир погрузился в густой, теплый, пьяный туман. Я провалился в карусель незнакомых лиц, пятен света и непонятных стен. Последним ощущением было чувство падения... но не в бездну. Скорее, в мягкую, темную, безразличную пустоту. Первое испытание на пути к «мужчине» было пройдено. Им оказалась кружка крепкого сидра.