Клятва маркиза

Глава 18: Отражение и зеркало

Утро после костра выдалось ясным, июльским, душным от зноя, который уже висел в воздухе, обещая настоящий жар. Задание было выполнено – депеша вручена, ответ получен. Тибаль, оценив путь обратно и усталость коней, махнул рукой: «До завтра отдыхаем. К вечеру – в седла. Не теряться!» Товарищи радостно зашумели, разбредаясь кто куда: кто в трактир, кто просто поспать в тени, кто побродить по незнакомому городку у переправы.

Я выбрал бродить. Городок был невелик, но живой, шумный, пропитанный запахами реки, рыбы, пота и цветущих лип. Солнце палило немилосердно, заливая белизной стены домов. Девушки в легких платьях, с зонтиками от солнца, кокетливо улыбались мне, провожая взглядом мощную фигуру в солдатском мундире. Мальчишки, игравшие в мяч у фонтана, замирали, разглядывая меня с почтительным страхом, а потом начинали носиться с удвоенной энергией, стараясь показать свою удаль. Это забавляло. Было просто, тепло, по-летнему. Камень под ребрами все еще лежал, но его острые края, казалось, чуть сгладились после ночного костра и откровений.

Почти сам не осознавая, как, я свернул в тихую улочку, где запах жасмина смешивался с чем-то другим, знакомым и навязчивым. И вот он – еще один дом утех. Скромнее «Веселой Лодочки», без вычурной вывески. Просто дверь и решетчатые ставни. Мадам, полная, усталая женщина с глазами, как у старой гончей, сразу ко мне подкатила.

«Мсье солдат! Добро пожаловать! Кого прикажете? У нас девицы на любой вкус! Рыженькая, брюнетка, пышненькая…»

Я машинально скользил взглядом по полумраку комнаты, где несколько девушек лениво коротали время. И вдруг… сердце мое остановилось, а потом рванулось в бешеной скачке. Я замер как вкопанный, забыв дышать.

У окна сидела Елена.

Точнее, девушка, поразительно похожая на нее. Та же форма лица, тот же разрез глубоких глаз, тот же золотистый оттенок волос, собранных в простую, но изящную прическу. Даже поза, чуть отстраненная, с книгой в руках (дешевое издание, но все же!) была узнаваема. Разница была лишь в глазах – в них не было глубины и спокойной силы графини, а светилась усталая покорность, и в одежде – простом, дешевом ситцевом платье, но чистом.

«Мсье? Мсье солдат?» – мадам дернула меня за рукав, встревоженная моим остолбенением. – «Вам нехорошо?»

Я сглотнул ком в горле. «Ее,» – прохрипел я, указывая пальцем на двойника. Голос звучал чужим. – «Только ее.»

Девушка подняла глаза. Увидела меня. Легкое удивление мелькнуло в ее взгляде, потом – профессиональная полуулыбка. Она отложила книгу.

«Меня зовут Адель, мсье».

Комната была крохотной, душной. Адель начала было говорить что-то привычное, дежурно-ласковое. Но я лишь молча покачал головой. Я не мог говорить. Я мог только смотреть. Смотреть на это живое, дышащее отражение своей мечты, своей боли.

Я не бросился на нее. Подошел медленно, как к чему-то хрупкому и нереальному. Мои руки коснулись ее плеч, нежно, почти с благоговением. Я смотрел в ее глаза, ища там хоть искру той, но находил лишь легкое недоумение и готовность услужить. И тогда… тогда я начал говорить. Говорить не ей, Адель, а Елене. Сквозь нее. Шелестом пальцев в ее волосах, теплом своих губ на ее шее, ладонями, скользившими по ее спине с нежностью, граничащей с болью. Я выливал на нее поток чувств, копившихся месяцами: обожженную солнцем нежность ее садов, боль разлуки, ярость бессилия, горечь утраты, всю ту безумную любовь, которой я так и не смог коснуться настоящей Елены.

Я не брал – я отдавал. Отдавал всю накопленную страсть, всю нежность, всю невысказанную поэзию своего разбитого сердца. Я целовал ее так, как мечтал целовать Елену – долго, глубоко, с отчаянием и надеждой одновременно. Мои прикосновения были не просто лаской, а исповедью, мольбой, прощанием. Я окутывал ее вниманием, каким хотел окутать свою графиню, шептал слова, предназначавшиеся другой.

Для Адель эта ночь была не работой, а чем-то сродни волшебству. Ее глаза расширились от неожиданности, потом в них вспыхнуло что-то теплое, настоящее. Она отвечала на мою нежность своей, робкой сначала, потом все более искренней. Такого у нее еще не было. Никто не смотрел на нее так, как на богиню. Никто не касался с таким трепетом. Никто не шептал таких странных, красивых, полных боли слов. Она отдалась этому потоку полностью, забыв о расчете, о времени, о себе. Она стала не просто сосудом, а соучастницей моей боли, пусть и не понимая ее до конца.

Утро застало их в спутанных простынях. Адель спала с легкой непрофессиональной улыбкой на усталом лице, похожем на лицо Елены как никогда. Я смотрел на нее, и безумная мысль, как искра, пронзила мой мозг: «Забрать ее. Спасти. Отучить от этого. Обучить манерам. Одеть в шелка. Сделать… своей. Хоть отражением, но своим».

Я оделся тихо. Достал из кошелька самую крупную золотую монету – сумму, за которую здесь могли жить месяц – и осторожно положил ей на ладонь, сжатую в кулачок во сне. Пусть это будет только ее. Мадам, встретив меня в прихожей, удивленно подняла брови. «Мсье? Адель… она угодила?»

«Да,» – коротко бросил я. «И вот это – за вашу деликатность», – добавил я, сунув ей еще одну, такую же монету. Мадам ахнула. Я же видел себя возвращающимся сюда с каретой, увозящим Адель в новую жизнь. Я искал Тибаля.

Нашел его в конюшне постоялого двора. Тибаль чистил своего вороного жеребца, напевая под нос. Я, еще под впечатлением ночи и утреннего озарения, выпалил все. Про сходство. Про ночь. Про свое решение забрать девушку. Перевоспитать.

Тибаль замер. Скребок застыл в его руке. Он медленно повернулся, и его брови поползли вверх, угрожая исчезнуть под линией волос. Лицо выражало чистейший, немой шок. Потом шок сменился резким, почти грубым смешком, перешедшим в отрывистые слова:

«Ты… ты совсем спятил, Принц? Забрать?! Перевоспитать?!» Он ткнул пальцем в воздух, будто протыкая саму идею. «И что? Увезешь в свой замок? «Матушка, папаша, это Адель! Бывшая шлюха, но я ее переделал!»?» Голос Тибаля стал жестким, как на плацу. «Твои родители? Они примут ее? Обнимут? Посадят за стол? Да они с ума сойдут! А общество? Твои дети? Они будут бастардами, Шарль! Без имени, без будущего! Насмешкой для всех! Ты ей не мужа сделаешь, а вечного изгоя! И себе жизнь сломаешь! Оставь, парень! Это самая дурацкая, самая вредная затея, что могла прийти тебе в голову!»

Слова били, как плети. Каждое – правдой, которую я в своем ослеплении не хотел видеть. Обида, жгучая и детская, поднялась во мне. Я не стал спорить. Резко развернулся и почти побежал обратно. К Адель. К своему спасению. К своему отражению.

Я ворвался в публичный дом, проигнорировав вопли мадам. Распахнул дверь комнаты, где провел ночь.

И застыл.

Адель сидела на краю кровати, уже одетая в свое дешевое платье. Но не одна. Напротив нее, тяжело дыша и расстегивая жилет, сидел толстый, лоснящийся от пота купец с сигарой в зубах. Его жирная рука уже лежала на ее колене. Адель смотрела на купца с привычной, усталой покорностью, но, когда увидела меня в дверях, ее лицо исказилось. Не удивление. Стыд. Жгучий, болезненный стыд. Она резко отдернула колено, как от огня, вскочила. Профессиональная маска рухнула, обнажив растерянность и что-то еще... надежду?

«Мсье?» – ее голос дрогнул. – «Вы... вы что-то забыли?» В ее взгляде читался немой вопрос и укор самой себе.

Мир рухнул. Не с грохотом, а с тихим, ледяным щелчком в голове. Иллюзия рассыпалась в прах. Это была не Елена. Это была Адель. Девушка из борделя. Которая принимала клиентов. Которая сидела сейчас с этим вонючим, жирным человеком и... и которой стало мучительно стыдно, что я это увидел. После той ночи.

«Что я делаю? Совсем спятил?»

Мысль пронзила его, как ледяная игла. Я искал Елену в чужих глазах, в чужих телах. Пытался подменить живую, недостижимую любовь бледной тенью, купленной за деньги. Хотел спасти одну, чтобы заменить другую. Это было безумием. Оскорблением и к памяти о Елене, и к этой несчастной Адель.

Я не мог на ней жениться. Не мог вписать ее в свою жизнь. И даже если бы мог… она была не Еленой. Она была собой. Со своей судьбой, которую я не в силах был изменить одним порывом.

«Она бы не вышла замуж, если бы не любила графа». Мысль, жестокая и освобождающая, пронеслась в голове. «Она сияла от счастья. Она выбрала его. Она счастлива. Пусть будет счастлива. А я… я должен отпустить».

Я молча посмотрел на Адель, в ее глазах мелькнула растерянность и что-то похожее на мольбу. Я нежно, как тогда ночью, коснулся ее щеки, чувствуя, как она вздрогнула.

«Прости,» – прошептал я так тихо, что услышала, наверное, только она. Повернулся и вышел. На улицу. В слепящее июльское солнце. Боль была еще там, под ребрами. Но она была… другая. Не рвущая, не требующая немедленного действия. Она была печальной. Тяжелой. Но… своей. Принятой.

И вместе с болью пришло странное, слабое, но упрямое чувство: «Это не конец. Любовь еще будет. Обязательно будет. Но настоящая. Не замена, не отражение. Своя».

Я медленно побрел обратно к постоялому двору. Тибаль стоял у ворот конюшни, прислонившись к косяку, курил трубку. Его взгляд, острый и оценивающий, встретился с моим взглядом. Он ничего не спросил. Просто кивнул, выпустив клуб дыма. Рядом, в тени, переминались с ноги на ногу Пьер и Люк. Жан сидел на скамейке, чистил ружье, но взгляд его тоже был прикован ко мне. Они ждали. Они волновались. Они были моим братством.

Я подошел к ним. Остановился. Попытался улыбнуться. Получилось криво.

«Все нормально,» – сказал я, и голос мой звучал хрипло, но твердо. – «Просто… дураком побыл.»

Пьер хлопнул меня по плечу так, что тот чуть не качнулся. «Бывает, Принц! Главное – вовремя очухаться!»

Люк молча кивнул. Жан убрал ветошь. Тибаль усмехнулся уголком губ и стукнул трубкой о каблук сапога.

«Иди поешь, солдат. Скоро в путь. Дорога ждет.»

Я зашел в прохладную сень постоялого двора. Боль была со мной. Но она больше не правила мной. Она была частью меня. Как шрам. Как память. А впереди… впереди была дорога. И жизнь. Где место для новой любви еще не было занято.