На полной скорости

ГЛАВА 1

БОЛЕЕ ШЕСТИ ЛЕТ СПУСТЯ — СЕНТЯБРЬ

ТОММИ

— В чём её смысл?

Независимо от того, какой раз я делаю татуировку, боль никогда не становится легче. Особенно если татуировку делают на шее.

Лежа на боку, я устраиваюсь поудобнее, стараясь не показывать свой дискомфорт и раздражение из-за непрекращающихся расспросов, которые я терпел последние четыре часа. Мой тату-мастер переехал в Калифорнию шесть месяцев назад, и теперь я застрял с его учеником, который, как он заверил меня, был так же хорош, хотя я в этом сильно сомневаюсь — я не понимаю, как кто-то может поддерживать высокий уровень концентрации, когда всё, что они делают, это, блядь, болтают. Кислород необходим для питания мозга, а также полости рта.

— Никакого особого смысла, — бурчу я.

Не считая подтверждения окончательного дизайна, который я хотел, я едва ли произнес и десяти слов с тех пор, как забрался на кушетку, и он приступил к работе.

— О, да, — отвечает он, в тысячный раз вытирая мою кожу. — Просто большинство людей делают татуировку на шее с чем-то значимым. Наверное, потому, что её трудно скрыть на этой части тела.

Со вздохом, призванным выразить моё раздражение, я напоминаю себе, что он почти закончил, и тогда я могу уйти. Я, блядь, ненавижу светские беседы.

— Да, ну, я не такой, как большинство людей, и это не совсем моё первое родео.

— Я вижу, — он усмехается. — Сколько у тебя их сейчас?

Почему, блядь, некоторые люди такие жизнерадостные? У них может быть ужасно плохой день или сварливый клиент, но их яркая личность никогда не увядает.

Это чертовски раздражает.

— Сбился со счета на 25-ой.

Он глубоко вздыхает.

— Из всех них, я думаю, эта королевская кобра — моя любимая. И не потому, что это моя работа. Это то, как она змеится по твоему позвоночнику. Идея хорошая.

То, что я только что сказал, не совсем правда — татуировка действительно имеет значение, как и большая их часть на моей коже.

Первая татуировка, которую я сделал — ножницы, перерезающие нитку, — была сделана прямо через дорогу от квартиры моего отца. У них были свободные окошки для записи, и мне нужно было как-то убить 20 часов до вылета домой. Я воспользовался своим поддельным удостоверением личности, и они тут же приняли меня. По сей день это моя любимая татуировка.

— Я бы спросил, планируешь ли ты бросить после этой, но все знают, что как только ты делаешь одну татуировку, зависимость овладевает тобой.

Поднимая руки вверх, я выворачиваю запястья так, чтобы мои ладони были обращены к нему.

— Помимо моего лица и ног, единственные чистые холсты, которые у меня остались, — это эти, и я слышал, что это самая болезненная и трудная область для работы.

Мастер, который назвал мне своё имя, когда я приехал, но я не могу его вспомнить, так как планирую стереть его из своей памяти, как только уеду, — резко втягивает воздух сквозь зубы.

— Да. Татуировки на ладонях обычно быстро выцветают или вообще исчезают. Чтобы добиться какой-либо долговечности, нужно работать очень глубоко.

Я пожимаю плечами.

— Меня это не беспокоит. Я приветствую боль.

Он издает смешок, и я готов взять чернильный пистолет, который он держит, и засунуть его ему в задницу. Одно неверное движение, и он всё испортит.

— Без шуток. Тебе буквально только что сделали татуировку на позвоночнике и шее за два сеанса, и я ни разу не почувствовал, как ты вздрогнул. Большинство клиентов, независимо от того, насколько они опытны, плакали бы как младенцы и умоляли меня остановиться.

— Показывать боль — признак слабости, а я уже говорил, что я не такой, как большинство людей.

Снова вытирая мне затылок, он кладет пистолет, и я внутренне вздыхаю с облегчением.

Чёрт, это было непросто.

— Ладно, я думаю, мы закончили.

Он отодвигает свой маленький табурет к металлическому комоду, и я встаю с кушетки, уже направляясь к зеркалу в полный рост.

— Итак, я использовал технику растушевки, чтобы создать сложные детали, которые можно увидеть на чешуе.

Мастер держит зеркало, которое достал из выдвижного ящика, и подносит его поближе к моей свежей татуировке.

Господи, это здорово. Я недооценил этого парня.

Не то чтобы я планировал говорить ему об этом.

— Ты немного ошибся, — говорю я.

Как будто он только что узнал, что его щенок умер, парень широко раскрывает глаза, прежде чем внимательно осмотреть каждую часть змеи.

Я поворачиваюсь к нему лицом, на моём лице появляется обычная ухмылка.

— Я просто прикалываюсь над тобой. Она хороша.

Он вытирает выступивший на лбу неподдельный пот.

— Чёрт возьми, ты говорил серьезно. Как будто чертовски разозлился.

— Не-а. Ты поймешь, когда я разозлюсь. Это был мой дружелюбный голос, — отвечаю я, садясь обратно на кушетку, чтобы он мог закрыть татуировку.

Он не отвечает, принимаясь за работу.

— Я должен признать... — к моему удивлению, он начинает говорить. Снова. — Я был немного озадачен, когда ты записался на сентябрь. Разве у вас, ребята, сейчас не предсезонка? Я думал, делать тату разрешено только в межсезонье?

Я не могу сдержать стон, который вырывается из моего горла. Опуская подбородок на плечо, я поднимаю бровь в его направлении.

— Скажи мне, что ты не смотришь хоккей, не сказав мне, что ты не смотришь хоккей.

Он отрывает кусок медицинской ленты.

— Я не понимаю.

Моя ухмылка возвращается, хотя он и не может разглядеть её отчетливо.

— Потому что, если бы ты смотрел хоккей, ты бы знал, что я не из тех игроков, которые следуют правилам.

Он фыркает, прижимая бинт к моей коже.

— О, мне не нужно смотреть его, чтобы понять это. Как только мой новый босс узнал, кто к нам записался, он велел мне следить за своим языком.

Мне нравится новый босс этого парня, хотя я с ним даже не знаком.

— Он также сказал мне, что твоему отцу тоже нравилось действовать людям на нервы, когда он играл, — он снова смеется над своей мыслью. — Я делаю людям татуировки, а ты бьешь их. Похоже, у нас есть что-то общее.

Когда он заканчивает перевязку, я хватаю свою рубашку со спинки стула и натягиваю её, игнорируя его комментарий о моём отце. Кроме подтверждения СМИ, что я был его сыном, когда начал играть под его фамилией, с тех пор я публично о нём не говорил. Моя цель не в том, чтобы увековечить его наследие, а в том, чтобы похоронить его под моим.

— Хоккейные драки — стандартная часть каждой игры; толпа ими подпитывается, и, несмотря на то, что утверждают люди, эпоха энфорсеров¹ ещё не прошла, — отвечаю я.

Парень качает головой и направляется к кассе, готовый выставить мне счет. Я хватаю свою сумку и следую за ним.

— Из меня вышел бы дерьмовый энфорсер. Я никогда не позволяю людям заводить меня, — говорит он, забирая мою карту и обрабатывая платеж. — Я спокоен, как удав.

— Кто говорил что-нибудь о том, чтобы позволять людям заводить тебя? — я показываю на свою грудь, когда забираю свою карточку обратно. — Это я злодей, а не наоборот.

Он приподнимает бровь, глядя на меня, в зеленых глазах читается сомнение.

— Я не знаю, чувак. Ты говоришь так, словно прямо сейчас начинаешь заводиться.

Я ухмыляюсь.

— Это то, что я позволяю людям думать. Я всегда всё контролирую. Всегда. Любой, у кого бьется сердце, попадается в мои сети.

Он снова фыркает.

— У каждого есть ахиллесова пята. Даже у Супермена.

— И, как я тебе уже дважды говорил...

— Да, да, — он машет рукой перед собой. — Ты не такой, как большинство людей.

— Вот именно, — я дважды постукиваю себя по виску, скрывая настоящую правду за самоуверенным выражением лица. Потому что, на самом деле, у меня действительно есть одна слабость — или заноза в заднице.

С темно-каштановыми волосами и темно-голубыми глазами, ростом в пять футов восемь дюймов (~172,7 см), она не выходит у меня из головы, занимая место, которого она не заслуживает. За последние шесть лет никто не действовал на меня так, как она, и особенно никто из тех, с кем я разговаривал всего несколько раз.

Ни одна женщина никогда не отвергала мои ухаживания, но Дженна Миллер отказалась. Клянусь Богом, она сказала “нет” только потому, что её претенциозные подружки, чьи мужья случайно оказались моими товарищами по команде, ненавидят меня до глубины души.

Футбольная команда “Нью-Йорк Storm” едва заметна на спортивных радарах, и их вратарь должна была быть польщена — нет, умолять — чтобы лучший защитник “Blades” проявил к ней хоть каплю интереса. Вместо этого она упустила единственный шанс, который у неё когда-либо был со мной.

— Ты выглядишь так, словно что-то, или кто-то, может на тебя подействовать.

Я прихожу в себя, возвращаясь в реальность. Я полностью забыл о своём окружении и о том, кто стоит передо мной, когда позволил чёртовой Дженне Миллер и её идеальному лицу снова вторгнуться в мой разум.

Покачав головой, я лезу в карман и бросаю на стойку пару стодолларовых купюр.

— Нет, просто прикидываю, сколько чаевых заслуживает твоя работа. Двух сотен должно хватить, верно?

Его глаза расширяются.

— Д-да, мне подходит.

Я придвигаю их к нему и наклоняюсь чуть ближе.

— Я солгал ранее насчет татуировки. В ней действительно есть смысл.

Он берет наличные и быстро кладет их в карман, не сводя с меня глаз, ожидая, что я продолжу.

— Королевские кобры, как правило, считаются самыми умными представителями своего вида. Они — непревзойденные охотники, что означает, что они могут адаптироваться к окружающей среде и добыче. Они всегда на шаг впереди своей следующей жертвы, планируя свой следующий шаг. Они редко совершают одну и ту же ошибку дважды, — я постукиваю костяшками пальцев по стойке. — Вот что делает хищника превосходящим. Однажды укушенный, дважды осторожен.