На полной скорости

ГЛАВА 42

ТОММИ

— ЧЁРТ ПОБЕРИ! — Объявляет Эммет, когда мы выходим на лёд в первый период после разминки.

Арчер скользит рядом с нами.

— Я за всю мою историю игр за эту команду я ни разу не видел арену настолько заполненной и такой шумной.

— Это как чертов Колизей, — бормочу я, оглядываясь по сторонам.

Арчер прав; я никогда не видел арену такой. Ни во время боев, ни в какой-либо игре, в которой я играл или смотрел.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, адреналин разливается по телу. Это грандиозная игра. Старые соперники получают шанс заявить о себе в игре, которая может оказаться решающей в борьбе за плей-офф.

Арчер кивает головой через лёд, уголок его губ приподнимается. Если он думает, что я её еще не видел, то он ошибается. В толпе из более чем двадцати тысяч человек я мог бы кружиться до головокружения и всё равно указывать на неё.

Игра вот-вот начнется, и у меня абсолютно нет времени, но к черту всё. Направляясь прямо к плексигласу, за которым она сидит в окружении мамы и Холта, я резко торможу, осыпая плексиглас льдом.

Информация о наших свиданиях на открытом катке и пляже так и не попала в интернет, но, учитывая, что она одета в майку с надписью Уильямс на спине, есть шанс, что кто-то из зрителей сообразит, что к чему, и вспомнит мою прежнюю фамилию. Я не планирую устраивать шумиху или делать официальное заявление о возвращении к старой фамилии. Моё молчание скажет всё, что нужно сказать — я покончил с Алексом и фамилией Шнайдер. Наследие моего “папы” может спокойно умереть, пока я строю жизнь, о которой всегда мечтал.

Жизнь, которую я заслуживаю.

Так как перед ними никто не сидит, я жестом подзываю её к себе, улыбаюсь маме. Дженна встаёт и спускается на пару ступенек ниже. Не знаю, правда ли арена стала тише или я просто отключился от шума, но всё, на чём я могу сосредоточиться, — это темноволосая красотка в майке, которую я купил ей специально для сегодняшнего вечера.

С преградой между нами разговор невозможен. Впрочем, слова и не нужны.

На своих коньках я возвышаюсь над Дженной, а она смотрит на меня снизу вверх, глаза сверкают от любопытства.

Я засовываю клюшку под руку и вращаю пальцем в перчатке. Она понимает и делает, как я прошу.

Я складываю руками сердечко и прижимаю его к плексигласу, прямо над фамилией на спине Дженны.

Когда толпа разражается радостными возгласами, я понимаю, что их шум стих не случайно и не потому, что я его отфильтровывал. Они наблюдали за нами обоими, и теперь они знают, как я отношусь к вратарю и новому капитану “Storm”.

Но просто чтобы прояснить для тех, кто всё ещё не понял, я откатываюсь назад, ожидая, когда Дженна повернется ко мне лицом. Когда она поворачивается, я посылаю ей воздушный поцелуй и подмигиваю.

Да. Она моя чертовка. И я буду любить её каждый чертов день своей жизни.

Джесси Каллахан, звёздный нападающий “Scorpions”, сегодня вечером просто в ударе.

В моём гребаном заднем кармане.

Он едва видел шайбу, не говоря уже о том, чтобы коснуться её. Эммет, Сойер и остальные наши защитники играют так же, как я.

Арчер вообще мог бы отдохнуть, за первые тридцать восемь минут у него почти не было работы. Тем временем Джек был занят, забив два гола в первом периоде и почти забил в третьем, когда шайба отскочила от ворот.

Сегодня вечером “Blades” лидируют, и я чертовски счастлив.

Очередная неудачная атака “Scorpions” дает нам возможность контратаковать, и когда шайба отлетает от бортов и летит ко мне по льду, я даю Арчеру понять, что я беру её на себя, и подбираю её на клюшку.

Поразительно, как всё меняется, когда ты думаешь о следующем шаге, а не ищешь повода подраться. Всё становится кристально ясным, даже коридор к воротам. Тренер чётко велел мне сегодня держать позицию и не оставлять незащищенными ни одну часть нашей линии обороны, но эта возможность забить третий гол до сигнала слишком заманчива, чтобы её упустить.

Шанс хоть раз побыть героем, а не злодеем, прямо передо мной, дразня меня в виде трех красных столбов и группы игроков “Scorpions”, которые расступаются, как океан, пропуская меня.

Я знаю, что у меня есть скорость и навыки, и я хочу доказать своей команде, лиге, Дженне и всем остальным зрителям, что независимо от того, какая фамилия у меня на спине, я совсем не похож на человека, которому я так усердно старался подражать.

Я это я.

Я легко обхожу центрового “Scorpions” простым финтом. Вот я уже за центральной линией, в зоне, куда обычно захожу только с кулаками. Я вижу Джека краем глаза и тренера на скамейке. Он засунул руки в карманы своих черных брюк. Хорошо. Он не размахивает ими, не просит меня остановиться.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз зажигал лампу вне тренировки, и это почти поэтично — сделать это на глазах моей девушки, её семьи и моей мамы, которые пришли сюда сегодня.

Вратарь “Scorpions”, вероятно, их самое слабое звено с тех пор, как Дженсен Джонс завершил карьеру пару сезонов назад, и именно в этот момент, когда я замечаю белки глаз их вратаря, я уверен, что он опасается моего броска. Может, я и быстр на льду, но мой бросок, пожалуй, более впечатляющий. В старших классах меня называли Молотом, и это не имело никакого отношения к дракам.

Уверенность растет во мне, когда я несусь к воротам, перебрасывая шайбу с одной стороны клюшки на другую.

Джек знает, что я планирую действовать в одиночку, и делает мне одолжение, занимая позицию, которая отвлекает от меня их защитника, поскольку он оказывается перед невозможным выбором: последовать за Джеком, чтобы перехватить пас, или направиться прямо на меня.

Я четко ориентируюсь в пространстве, пробиваю по воротам и прикидываю, когда нанести удар.

Наши болельщики чуют кровь “Scorpions”, и я подпитываюсь их энергией, замахиваясь, чтобы сделать удар, когда в последний миг по катку эхом разносится крик.

— Кобра, — он высокий, и, клянусь Богом, звучит как голос Дженны.

Во второй раз я убеждаю себя, что мне послышалось, делаю ещё шаг, прежде чем развернуться, чтобы сделать удар в верхний угол.

Но его не происходит.

Шайба не летит в верхний угол.

Лампа не загорается.

На самом деле, я ничего не вижу, потому что всё становится чертовски черным. Я бы решил, что всё это мне приснилось, если бы не обжигающая боль, пробежавшая по задней части моей шеи.

Несколько секунд назад толпа чувствовала кровь, но я могу почувствовать её вкус.

Всё, что я слышу, — это непрекращающийся звон в ушах, прежде чем он сменяется отчаянными криками Дженны.

Это неправильно.

С тех пор, как мы вместе, я мечтал только о том, чтобы Дженна улыбалась. Я видел и слышал достаточно её слез, чтобы хватило на всю жизнь.

— Томми!

Вопль снова проникает в моё подсознание. Я чувствую, что тянусь к ней. По крайней мере, я пытаюсь сделать это, но я не чувствую, что нахожусь внутри своего собственного тела. Боль подтверждает, что я в нём, но остальная реальность где-то очень далеко.

Так темно.

— Каллаган, мне нужно, чтобы ты отошел. Сейчас же! — другой голос, более официальный, возвращает меня.

— Я отойжу, когда удостоверюсь, что с товарищем по игре всё будет в порядке! Что, чёрт возьми, ты натворил, Кертис? Что ты, блять, наделал?!

— Томми, — мужской голос, который я узнаю, мягко обращается ко мне. — Томми, это Сойер. Я не знаю, слышишь ли ты меня, но я хочу, чтобы ты знал, что с тобой всё будет в порядке. Ты получил ранение, и мы не можем тебе переместить, поэтому прямо сейчас ждем медиков.

Теплая, шершавая ладонь прижимается к моей ладони, немного смягчая боль.

Я пытаюсь кивнуть головой, отчаянно желая дать ему понять, что слышу его, даже если не могу произнести ни слова. Но в ту секунду, когда я пытаюсь пошевелить шеей, боль, какой я никогда в жизни не испытывал, рикошетом разносится по всему телу.

— Нет. Не пытайся двигаться, Томми. Просто... — Сойер умолкает, и я чувствую, как его рука сжимает мою ещё крепче. — ГОСПОДИ, БЛЯТЬ, МЫ МОЖЕМ УЖЕ ВЫЗВАТЬ СЮДА ГРЕБАНЫХ МЕДИКОВ?! — я слышу рев Сойера. Паника сквозит в его дрожащем голосе.

Сойер — воплощение спокойствия, парень, которого все хотят видеть рядом с собой в безвыходном положении. Он не ломается, он не паникует. Он — отец, которого мы все надеемся иметь в нашей жизни любым возможным способом. Поэтому, когда я слышу чистый ужас в его словах, я понимаю, что всё очень плохо.

Я знаю, что вполне возможно, что моя карьера — может быть, даже моя жизнь — уже никогда не будет прежней.