Ненавистники любви

10

Я ПРОВЕЛА следующую неделю, пытаясь запустить проект «Один день из жизни».

Хатч сказал «Ни за что и никогда в жизни»?

Ну посмотрим.

Я решила: если уж он не согласится, тогда хотя бы признаюсь, что моя работа висит на волоске.

Но мне не хотелось к этому прибегать. Не хотелось использовать его сочувствие.

Я хотела уговорить его честно. По-настоящему.

Я прижала его к стенке с целым списком причин, почему его история вдохновит мир, но ничего не сработало. Пыталась убедить, что Рю будет им гордиться — он сказал, что ей и так достаточно. Страстно доказывала, что мир катится в пропасть эгоизма, и нам всем нужно сопротивляться, но его «нет» оставалось твёрдым.

Я пробовала разные подходы: ловила его то на заплывах, то на спринтах, то на подтягиваниях. Спрашивала по пути на базу и обратно. Репетировала аргументы перед зеркалом — от того, как выход из зоны комфорта способствует росту, до патриотизма, адресованного человеку в военной форме.

Но, увы — ничего.

Единственный довод, который хоть немного имел шанс, был морально сомнителен: рассказать, что мне нужно, чтобы он меня спас.

Сначала я сказала себе: Нет. Ни за что. Но со временем, когда одно его «нет» сменялось другим, я начала сомневаться.

Потому что на самом деле — мне правда нужно было, чтобы меня спасли.

Нет, я не собиралась его шантажировать. Или вынуждать. Я просто хотела дать ему полную картину. Он сам вольный человек — пусть решает, что хочет. В конце концов, можно даже сказать, что не сказать ему правду — это и есть настоящая моральная ошибка.

Попросить что-то у человека, если знаешь, что он не хочет этого давать — очень тяжело.

Соберись! Это твоя карьера, — говорила я себе.

Но как мне его попросить? Влезть в инструктаж перед вылетом? Подойти, пока он сидит за швейной машинкой и чинит снаряжение? Перебить лекцию по технике безопасности, где он рассказывает, что у них в жилетах: ножи, рационы, баллоны с кислородом, зеркала для сигналов, спасательные плоты? Разве моё спасение важнее, чем его подготовка людей к спасению жизней?

Вот чем Хатч занимается целыми днями.

Только представьте: Хатч объясняет, как правильно накладывать жгут, добавляя:

— Если кровь не останавливается, наложите второй. Затягивайте, пока не закричит и добавьте ещё один оборот.

А потом — я, следом:

— Простите, что перебиваю. Мне грозит увольнение. Можно, я переночую у вас и сниму, как вы прыгаете через скакалку без майки?

Нет. Просто нет.

Мои проблемы, мои тревоги, вся моя жизнь казались рядом с этим до смешного мелкими.

Вот, например, один из советов по безопасности, который Хатч дал на том же собрании:

— Если после аварии на воде почувствуете запах топлива — не запускайте сигнальные ракеты.

Ну скажите — как вообще можно с этим сравниться?

Он и так спасает людей. Ему точно не нужна ещё я — как дополнительная обуза.

Я бы, наверное, вообще сдалась… если бы не настойчивые сообщения от Коула:

Ты уже спросила снова?

Поторопись.

Того чувака из Калифорнии только что уволили.

К тому же я и правда была занята. Эта работа — крутая гора для восхождения, особенно если ты вообще ничего не знаешь о военных.

Только за первую неделю я выучила такие термины, как:

— rollers — для волн;

— sortie — для вылетов на вертолёте;

— ensembles — для разных комплектов гидрокостюмов у спасателей;

— night sun — внешний прожектор, которым освещают волны в темноте;

а ещё:

— SAR — «поисково-спасательная операция»,

— PIW — «человек за бортом»,

— NVGs — «приборы ночного видения».

И самое важное: bingo. Как только вертолёт достигает bingo, он должен немедленно возвращаться на базу — иначе топлива не хватит.

Много новых слов. Ни одно не казалось неважным.

Я завела блокнот, записывала всё, выделяла маркером, бесконечно донимала Хатча вопросами вроде:

— Прости, а что такое VFR-карта?

И, между прочим… даже если не считать всей этой военной лексики — с Хатчем просто интересно говорить. Он необычный человек. Его день на базе каждый раз вызывал в моей голове миллион новых вопросов.

И не забывайте: я всё ещё делала про него видео.

Я проводила весь день с камерой — снимала, а потом, вернувшись в Starlite, разбирала отснятое. Хатч занимал примерно 90 % моего времени. Когда я с ним не разговаривала — я его снимала. Когда не снимала — монтировала. Искала лучшие моменты.

И знаете, что я там увидела?

Хатч придерживает двери.

Хатч подметает ангар, напевая Heart and Soul.

Хатч собирает мусор на парковке.

Хатч искренне смеётся над чужими шутками.

Хатч приносит завтрак для всей команды.

Хатч в дождь отдаёт зонт другим, говоря, что ему не жалко промокнуть.

И ещё — на видео я снова и снова замечала странную вещь:

Хатч поднимает монетки с земли, смотрит на них… и бросает обратно.

— Что за история с монетками? — спросила я как-то по дороге домой.

— С монетками?

— Ты всё время их поднимаешь.

— Да?

— Смотришь, когда тебе дают сдачу. Копаешься в банке с мелочью в комнате отдыха. Подбираешь каждую, что видишь на земле.

— Все так делают. Это же на удачу.

— Но ведь удачу приносят только те, которые оставляешь себе. А ты их бросаешь обратно.

— У меня и так достаточно удачи.

— Похоже, ты что-то ищешь, — сказала я тогда. — Что именно?

Хатч посмотрел на меня. А потом сказал:

— После смерти мамы, когда я был ребёнком, мне вдруг пришло в голову, что если я найду монетку с годом её рождения, это будет знак, что с ней всё в порядке. С тех пор и ищу. Теперь я их коллекционирую.

— Монетки?

— Только пенни. Только с 1965 года. Год рождения моей мамы.

— Они ценные?

— Для меня — да.

— Сколько у тебя их?

Хатч пожал плечами.

— Банка где-то. Я давно не считал. Мне просто нравится их находить. Как будто мама говорит мне «привет».

— Хм, — сказала я. — А я думала, ты просто очень любишь мелочь.

— Нет, — ответил Хатч. — Я просто очень любил маму.

ОДНО БЫЛО точно: Коул Хатчесон был совершенно не прав насчёт своего старшего брата. Он вовсе не ненавидел любовь. Не был пустой машиной. И не был угрюмым молчуном.

В нём было полно мыслей. И чувств.

И говорить с ним было не просто легко. Было слишком легко.

Я даже завела себе правило: в нерабочее время не задавать ему вопросов про спасательную подготовку, военные дела или службу, чтобы не упустить что-то важное, что стоило бы включить в видео.

Так что по дороге туда и обратно мы болтали о любимой музыке, фильмах и еде. О старых друзьях и местах, где жили. О списках желаний, ошибках и надежде хоть что-то в этой жизни исправить.

Оказалось, Хатч — фанат природы. Только называл он свои документалки не иначе как «подкастами о дикой природе», чтобы звучало брутальнее. Он был настоящим кладезем фактов: как насекомые пробуют вкус лапками, как у собак в носу два отсека — один для дыхания, другой для запахов, как у уток обзор на 360 градусов, и они видят всё небо, не поворачивая головы.

Если во время поездки становилось тихо, я могла просто сказать:

— Расскажи мне про летучих мышей.

И он сразу включался.

Но не только он говорил в эти моменты.

С хорошими слушателями легко говорить откровенно и Хатч слушал так внимательно, что я вдруг ловила себя на том, что делюсь самым важным. Фразы вылетали одна за другой.

Я рассказала ему, как моя мама бросила нас ради своего стоматолога. Стоматолога, — повторила я. Рассказала про одержимость Бини книгами по самопомощи. Про то, как Лукас стал известным, и как между нами всё развалилось. И даже — как я сделала ему предложение почти за месяц до того, как он сделал его мне.

— Ты первая сделала ему предложение? А потом он — тебе?

Я кивнула.

— У нас рядом с домом были четыре моста, перекинутые через шоссе. На них были проволочные сетки, знаешь, такие с ромбиками?

— Ну да.

— Так вот, в эти ячейки люди вставляли стаканчики из пенопласта, чтобы выложить надписи — типа «Вперёд, команда!» или «Пойдёшь со мной на выпускной, Стелла?»

— Ага.

— И однажды я подумала: а не сделать ли мне предложение так же — в стиле старой рекламы Burma-Shave.

— Это что?

— Это старый бренд крема для бритья. Когда-то вдоль дорог ставили по очереди таблички с рифмами — реклама такая. Типа «Не высовывай руку из окна — домой приедешь без неё».

— Да, у нас в детстве говорили так.

— Вот. Это оно. Каждая строка — на отдельной табличке, и ты читаешь их по мере движения.

— Прикольно.

— Там были гениальные. Например: «В аду места есть — для тех, кто колется, терзая невест». Или: «Не достать персик с ветки? — Практикуйся с нами, детка». А мой любимый: «Мыло — для юнцов с пушком. А вы, сэр, — уже не мальчишка».

— Гениально.

— Я тогда как раз писала для документалки про эту фирму, всё это крутилось в голове. И как-то раз мне пришла в голову рифма-предложение. Я выложила её стаканчиками на четырёх мостах и повезла Лукаса по шоссе.

— Что за рифма?

— «Хочешь счастья? — Я могу! — Лукас, стань — моей судьбой!»

Хатч кивнул, впечатлённый.

— Гениально.

— Вот только не сработало.

Хатч нахмурился, посмотрел на меня.

— Как?

— Мне пришлось проехать под мостами трижды, прежде чем он это заметил. А когда заметил — отказался отвечать.

— Что?

— Сказал, что мужчина должен делать предложение, а не женщина.

Новая, совсем иная гримаса на лице Хатча. Типа ты серьёзно?

— Он так и не ответил. Зато через месяц пригласил меня в ресторан с цветами и свечами и всё сделал «правильно».

— Твоя версия была лучше.

— Вот именно! Спасибо.

— Если бы мне так предложили — я бы согласился ещё до последнего моста.

— Точно! Мне от этого легче.

— Тебе было тяжело?

— Не то чтобы… Просто… Он выпустил новую песню. И она про меня. Так что было немного странно.

— Подожди, — сказал Хатч. — Твой бывший жених Лукас — это…?

— Лукас Бэнкс. Да.

— Его новая песня Katie — это про тебя?

— Именно.

Хатч продолжал ехать, пытаясь это осмыслить.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Ты была помолвлена с Лукасом Бэнксом?

— Когда мы познакомились, он ещё не был знаменит. Просто парень с гитарой в кофейне и то, играл бесплатно.

Через секунду Хатч сказал:

— Но ты уверена, что песня про тебя?

— А как ты думаешь? Угадай по названию.

— Ну да, но там же про девушку с карими глазами.

— И что?

— У тебя же не карие.

— Нет?

Хатч покачал головой.

— Карие — это такой зелёно-коричневый. А у тебя серо-голубые.

Я опустила козырёк, посмотрелась в зеркальце.

— Правда?

— Ты не знала, какого цвета у тебя глаза?

— Я всегда думала — карие.

— Видимо, кусочек пирога тебя запутал.

— Возможно.

— И вообще, он мог бы упомянуть и этот кусочек пирога, между прочим.

— Он его просто не заметил. Так что не мог включить это в песню.

— Как он мог не заметить? Я заметил в первый же день.

— В первый день? — переспросила я. — Когда ты… — я запнулась, — вытаскивал занозу?

Но Хатч покачал головой.

— В первый день, в лавке Рю. У тебя тогда в волосах был гибискус.

Я кивнула, принимая это.

— Кстати, я потом загуглил твою особенность с глазом. Это называется секторальная гетерохромия.

Я посмотрела на него.

— Ну и словечко.

— Гетерохромия — это когда глаза разного цвета. У некоторых, например, один синий, другой карий. А секторальная — это когда только часть одного глаза отличается по цвету.

Я кивала, делая вид, что увлечена научной терминологией. Но на самом деле меня гораздо больше поражало, как Лукас, с которым я встречалась так долго, мог так мало во мне заметить. Да и я сама — тоже.

Спустя какое-то время Хатч сказал:

— В любом случае, песня хорошая.

— Видимо, да, — вздохнула я.

— Он, должно быть, любил тебя, раз написал такое.

— Наверное, — сказала я, глядя в окно. — Просто… любил недостаточно хорошо.

КОРОЧЕ ГОВОРЯ, мы с Хатчем проводили вместе кучу времени. Я целыми днями ходила за ним по работе, мы вместе ездили на базу и обратно, у нас была насыщенная программа по обучению плаванию.

Я сама себе поставила дедлайн: получить от него да до начала тренировки SWET — и сначала это казалось вполне разумным. Но дату несколько раз переносили, и я всё откладывала разговор, а мы тем временем втискивали всё больше занятий по плаванию.

Плюс, почти каждый вечер Рю с Девчонками устраивали ужин у бассейна — жарили что-то на гриле, пили сангрию в развевающихся платьях, смотрели на закат. И Хатч — сначала высаживал меня, потом ехал домой за Джорджем Бейли, а после возвращался, чтобы поплавать и остаться на ужин.

С кем-то другим всё это было бы слишком.

Но с Хатчем — нет. Чем больше времени мы проводили вместе, тем легче оно проходило. Как будто между нами был какой-то дополнительный слой энергии, усиливающий всё вокруг. То, что с кем-то другим было бы просто серьёзным, с ним казалось судьбоносным. А всё забавное превращалось в истерически смешное. Он смеялся удивительно часто — особенно для человека, чьим хобби, казалось, было хмуриться.

Мы просто ладили.

Даже плавание, как бы странно это ни звучало, было весёлым.

Кажется, экспозиционная терапия и правда работает. Чем чаще ты делаешь что-то, тем менее странным это становится. А Хатч в воде чувствовал себя как дома. Он был отличным лидером. К тому же, это не была какая-то весенняя тусовка, где всё крутится вокруг загара и красоты. Это была работа.

Работа, включающая в себя выдувание пузырей и бомбочки.

Знаешь, как отпуск может изменить тебя? Сделать другим человеком? Тут было то же самое. Всё вокруг было другим — и мне не приходилось быть прежней.

Это была не обычная я. Это была я в Ки-Уэсте.

Мы плескались с Хатчем в бассейне, потом я накидывала лёгкую накидку, и остаток вечера проводила за ужином с ним и Девчонками, пока Джордж Бейли лежал в траве неподалёку.

Может, дело было в островных бризах. Или в сангрии. Или в тёплом солнце. Или в этом ощущении — быть окружённой лёгкой, непринуждённой болтовнёй друзей. Но что-то в этом всём было по-настоящему особенным. Как будто жизнь показывала мне новый путь — с чем-то добрым и давно назревшим, что я должна была понять.