Ненавистники любви

14

Я не провела остаток той ночи, читая комментарии.

Поцелуй от Хатча оказался именно тем самым импульсом, который был мне нужен, чтобы остаться в реальном мире. Забавная штука — этот интернет: по сути, это коллективная галлюцинация. Если ты в ней не участвуешь — её не существует. То есть, формально она существует… но в каком-то другом, более реальном смысле — нет.

А теперь, когда я сдала экзамен SWET, у меня появились дела в настоящем мире.

Например — полёт в вертолёте береговой охраны.

Вот тебе, интернет.

Утром, перед полётом, я выбрала «мизинец» для своего списка красоты, к явному неодобрению Бини, которая только покачала головой.

— Да ты даже не стараешься, — сказала она.

Но я пошла ва-банк и отправила ей фото.

Скажу честно: моё восхищение этим мизинцем было искренним. Пропорции — идеальные. Форма ногтя — элегантная. Суставчики — ну… миленькие? Стоило только приглядеться, и всё в этом пальце вызывало у меня одобрение. А пока я оправдывала свой выбор перед Бини, не могла не отметить, что мне нравятся и безымянный палец, и указательный.

— Это уже три в одном, — заявила я. — Прекрати возмущаться.

— А как же средний палец? — тут же поддела Бини, как будто я его игнорировала. — А большой?

Почему средний не попал в список — не знаю. А вот с большим всё просто.

— Он у меня немного коренастый.

— Вот тебе и домашка, — сказала Бини.

— Домашка? — переспросила я, как бы говоря: «Ты что, школу мне устроила?»

— Найди, за что тебе нравится твой большой палец, — сказала она. — И добавь в список.

Так я и поступила, пока ждала Хатча на парковке у Starlite. Странно, но я немного нервничала — после всего, чем мы поделились, после ночной велосипедной прогулки и… поцелуев… Поэтому я зациклилась на пальце.

Домашка оказалась сложной. За что вообще можно любить большой палец?

Он ведь правда немного коренастый. Это факт. Что я должна сделать — соврать себе?

И всё же, я согласилась с Бини: нельзя оставлять всё на минусе.

По мнению Готтманов, волшебное соотношение — пять к одному: на каждое негативное взаимодействие между партнёрами должно приходиться пять позитивных, чтобы его уравновесить.

Так что я заставила себя найти пять причин восхищаться своим большим пальцем.

Во-первых, ноготь — идеальное сочетание овала и квадрата. Ещё — эта маленькая белая лунка у основания. Третье — пальчик изящно сужается от суставчика к ладони. Сколько уже? Три. Осталось два. Морщинки на суставе? Милые дуги? Ладно, за уши притянуто — но сойдёт. Пятая — подушечка пальца. Гладкая, мягкая.

Готово.

Я отправила Бини список и гифку с мультяшным большим пальцем. А потом, очень торжественно, поцеловала сустав и сказала ему:

— Я не должна была называть тебя коротышкой. Ты и правда коренастый, но ты ещё и многое другое — красивое.

И в этот момент подъехал Хатч.

Средний палец подождёт.

Увидел ли Хатч, как я целую свой палец?

Мы никогда не узнаем.

Потому что ещё до того, как я открыла дверь, стало понятно: его привычный хмурый взгляд сегодня другой.

Это был не тот добрый, участливый, любимый хмурый взгляд, к которому я привыкла.

Этот был… острее? Жёстче? Темнее?

Я не понимала, как его читать. Он раздражён? Раздосадован? Зол?

После того поцелуя, что перевернул мне душу, я надеялась, что что-то изменится…

Ну, хотя бы в хорошем смысле. Я не ожидала нового поцелуя, но, по крайней мере, — тёплой улыбки.

А получила… ничего. Кроме хмурого взгляда.

Ни тепла. Ни чувства «мы теперь свои». Ни даже лёгкой искорки после вчерашнего.

Он даже в глаза не посмотрел.

Вот он — в форме береговой охраны: тёмно-синяя футболка и шорты, руки на руле, глаза устремлены строго вперёд, а над головой — как будто карикатурная тучка с молниями.

Так что нет — я не стала рассказывать ему смешную историю про поцелуй собственного большого пальца.

Я притихла.

— Привет, — сказала я, пристёгиваясь. — Доброе утро.

Хатч кивнул, не глядя, и завёл машину.

— Сегодня первый полёт, — пробросила я, пробуя разговор.

Ещё один кивок.

— Спасибо тебе… за вчера. За всё.

— Конечно, — прошептал он едва слышно, звуча непривычно официально.

— Не знаю, что бы я без тебя делала.

Очередной кивок. Потом — тяжёлый выдох.

Про палец я забыла напрочь.

Мы ехали молча. Дольше, чем когда-либо до этого. Я вдруг вспомнила, как Коул говорил, что Хатч — не болтун.

Наконец я спросила:

— У тебя всё в порядке?

— Всё нормально, — ответил Хатч.

Всё не казалось нормальным. Но кто я, чтобы спорить?

Что-то явно было не так.

Он пожалел о поцелуе?

О том, что рассказал про родителей?

Или, не дай бог, он вернулся домой, залез в интернет, прочитал всё, что писали, и… решил, что все эти мерзавцы были правы — и переметнулся на их сторону?

Это вполне возможно.

Интернет умеет убеждать.

Что бы ни происходило — ничего хорошего.

Всю оставшуюся дорогу я пыталась как-то разговорить его. Хоть о чём-то. Но не добилась даже двусложных ответов. Ни одного взгляда.

Когда мы добрались до авиабазы, он исчез почти сразу. А я пошла снимать бэкстейдж: ангар, технику — всё, что может пригодиться.

Увидела его снова только на предполётном брифинге. Он вошёл, не встретился со мной взглядом и сел… на противоположном конце комнаты.

Ровно в самой дальней от меня точке.

Может, он всегда такой перед вылетами? Я же ни разу с ним не летала. Может, это и есть его «режим миссии»?

В одном из интервью он рассказывал мне о так называемом «пузыре полёта» — особом состоянии, в которое входят члены экипажа перед вылетом, чтобы сконцентрироваться только на задании.

Возможно, он просто уже в своём «пузыре».

Похоже, мне пора научиться входить в свой.

ЭТОТ ПОЛЁТ определённо не занимал всё моё внимание.

Совещание началось с обсуждения утреннего тумана — не мешает ли он видимости настолько, чтобы отменить вылет. Решили, что нет — условия в пределах допустимых. Затем последовали стандартные вопросы по готовности к полёту для каждого члена экипажа. Я уже знала, что в авиации всё начинается и заканчивается с чек-листа — и сейчас это полностью подтверждалось.

Пока шло совещание, тревога из-за Хатча сместилась в сторону другой, более древней и животной тревоги.

Потому что это совещание не могло закончиться ничем иным, кроме момента, которого я боялась с самого начала.

Момента, когда мне придётся встать и озвучить свой вес перед всеми.

Назад пути не было.

Забыли, да, что мне придётся это сделать перед полётом?

А я — нет.

Молчаливая поездка с Хатчем на какое-то время отвлекла, но как только мы оказались в конференц-зале, всё снова вернулось.

Чем дольше длилось совещание, тем сильнее рос страх.

Под конец у меня было ощущение, будто я привязана к рельсам, а поезд уже идёт.

Но вот интересный факт о береговой охране США: экипаж не всегда один и тот же. Он меняется в зависимости от дня и расписания. Процедуры стандартизированы, чтобы каждый мог работать с каждым — это особенно важно в экстренных ситуациях.

Сегодня у нас были: пилот по имени Мира, второй пилот — Ноа, бортмеханик — Ванесса, и Хатч.

Плюс я. И моя камера.

Во время совещания я решила, что озвучу свой вес вместе с весом камеры, надеясь, что интонацией смогу намекнуть, будто камера просто чудовищно тяжёлая. Мне нравился этот план — с его размытостью, возможностью всё отрицать.

А вдруг я — эфемерная фея, просто тащущая за собой тяжёленный грузовик-камеру?

Пришлось бы сойти и на это.

Может, я вовсе и не боялась вертолёта. Может, я боялась совещания о вертолёте.

Но, похоже, мне повезло.

Оказалось, что всех не заставляют вслух объявлять свой вес прямо на совещании.

Эти цифры вносятся позже — в кладовке с оборудованием.

Так что страшный сценарий, который я прокручивала в голове неделями, как я встаю в комнате, полной крутых людей, и громко объявляю число, которое волшебным образом определяет мою ценность как личности, просто не случился.

Разве не так всегда бывает?

Боишься одного, а страшным оказывается совсем другое.

В комнате снаряжения, где нам выдавали шлемы (синие, блестящие — как шары для боулинга), пилот Мира отвела меня в сторону — к весам в углу.

Обычные весы.

И только мы вдвоём.

— Мне просто нужно записать число, — сказала она, поднимая планшет.

— О, — отозвалась я. — И всё?

Мира кивнула.

— И всё.

В груди распустился цветок облегчения.

— Я не буду смотреть, если ты не против.

— Абсолютно нормально, — ответила Мира, с пониманием, от женщины к женщине.

Я встала на весы. Она посмотрела вниз, записала какое-то число и всё.

Вся эта накрутка — ради этого простого ничто.

Потом она спросила.

— Камера?

— Десять килограммов, — ответила я. На этот раз — честно.

Она это тоже записала.

— Не надо её взвешивать?

— Не обязательно.

— Потому что люди врут только про собственный вес?

Мира кивнула.

— Именно. Когда кто-то вызывает спасателей и называет вес, мы автоматически прибавляем процентов десять.

— Я бы была честной, — сказала я. Или, по крайней мере, настолько честной, насколько может быть человек, гадающий на глаз.

— Верю, — сказала Мира.

— Спасибо, — сказала я. А потом добавила: — Ты сейчас единственный человек на земле, кто знает это число. Даже я — нет.

— Правда? — переспросила она. — Ух ты. Я его уже забыла.

И поскольку она — военная пилот, и я не знала, можно ли… я её не обняла.

Но хотелось.

ВЕРТОЛЁТЫ ОЧЕНЬ ГРОМКИЕ.

Пилоты общаются только через гарнитуры.

Если вы когда-нибудь смотрите фильм, где люди спокойно разговаривают в вертолёте — не верьте. Это враньё.

Говорить можно, но нужно кричать.

Шум такой, что кроме шлемов с гарнитурами, члены экипажа надевают ещё и беруши.

Да, настолько всё громко.

Одна из главных проблем для пилотов — потеря слуха. Ещё — боль в спине от постоянного сидения и вибраций. И проблемы с шеей от тяжёлых шлемов и очков ночного видения.

Это всё даёт о себе знать.

Но мой личный «счёт» в этом полёте оказался меньше, чем я ожидала.

Мне разрешили остаться в гражданской одежде — и это уже радость. Я была в своих любимых чёрных джинсах, футболке, кроссовках и оранжевом спасательном жилете.

Не худший образ, скажем так.

К вертолёту мы вышли уже с оборудованием — он ждал нас у ангара. Я посмотрела в сторону раздевалки и увидела, как Хатч выходит оттуда в экипировке — по сути, в чёрном гидрокостюме и таких же чёрных плавательных ботинках.

Он выглядел как супергерой.

Он нёс рюкзак, ярко-жёлтый шлем с прикреплёнными маской и трубкой, длинные чёрные ласты и зелёные спасательные перчатки.

Я остановилась. Просто застыла. Абсолютно поражённая.

Он и правда спасатель.

Именно в этом он прыгает с вертолёта в открытый океан, чтобы спасать людей.

Этот человек. Который вчера поцеловал меня на закате у воды.

Воспоминание нахлынуло на секунду, прежде чем реальность вернула меня на место.

Я стояла прямо на пути между Хатчем и вертолётом. Было логично ожидать, что он подойдёт ко мне, чтобы пойти вместе. Или хотя бы помашет. Или как-то даст понять, что видит меня.

Но он прошёл мимо. Как будто меня не существовало.

Серьёзно. Какого чёрта?

Но, наверное, это был вопрос не для работы.

Сейчас, когда вся команда направлялась к вертолёту, пилот Мира подошла ко мне и сказала:

— Если в воздухе станет тошно — скажи нам.

Её «пузырь полёта» не мешал ей признавать моё существование.

— Тошно? — переспросила я.

— Думаю, всё будет в порядке. Но ощущения в вертолёте отличаются от тех, что в самолётах. Старайся держать взгляд на горизонте. Если начнёт подташнивать — обязательно скажи. Есть способы это облегчить. А если тебя вырвет — экипажу придётся долго убирать.

Не блевать.

— Поняла.

— Ты позавтракала? — спросила Мира.

— Да, — солгала я.

— Тогда всё будет хорошо.

Когда мы подошли к вертолёту — всё такой же величественный и оранжевый, как всегда — Мира с остальными начали проверку оборудования. И вдруг Хатч оказался рядом.

— Ты ела что-нибудь утром? — спросил он, глядя вперёд, будто мы агенты под прикрытием.

Я покачала головой.

— Я слишком нервничала, чтобы есть.

Хатч кивнул, как будто думал, что так и будет. И достал энергетический батончик из кармана своего жилета.

— На, возьми.

— Спасибо.

— Ещё есть, если нужно, — добавил он, похлопав по жилету. Всё ещё звучал как человек, говорящий о закусках с максимально возможной серьёзностью.

Хм.

ЭТО ДОЛЖНА была быть просто тренировка.

Во время каждой ночной смены экипаж выполняет учебный полёт, чтобы поддерживать часы налёта и не терять навык.

Но вскоре после взлёта — как раз когда я пыталась понять, тошнит меня или нет — с сектора пришёл вызов: рыбацкая лодка терпит бедствие, один человек на борту.

Интересно, есть ли ещё какой-нибудь род войск, где людей называют «душами»? Надо будет загуглить.

Учебная миссия довольно быстро стала настоящей спасательной операцией.

Пилоты — Мира и Ноа — были впереди.

Бортмеханик Ванесса сидела сзади, на сиденье, которое скользит по направляющим, чтобы она могла работать с обеих сторон борта.

А я — в хвосте, пристёгнутая к месту Хатча.

Сам Хатч сидел на окрашенном в серый полу — рядом со спасательной корзиной, сложенной и закреплённой в хвостовой части.

Похоже, у нас действительно было место ещё для одного. Но впритык.

Дело не в полёте как таковом, а в зависании.

Это дезориентирует.

Ты действительно должен найти горизонт, чтобы сохранить ощущение реальности.

Хатч время от времени бросал на меня взгляды — явно ожидая, что меня стошнит.

Но нет. Не сегодня.

Из принципа.

Я скорее сгорю со стыда, чем допущу это.

Вместо этого, когда я немного «освоилась», если это вообще можно так назвать, я сосредоточилась на съёмке.

Взяла кадры салона, воды внизу, команды, оборудования.

Поскольку пилоты были заняты, а Хатч, похоже, всё ещё не горел желанием со мной разговаривать, объяснять, что происходит, взялась Ванесса.

— Когда мы окажемся на месте, — сказала она через микрофон и наушники в шлеме, — мы опустимся на высоту около четырёх с половиной метров над самым высоким гребнем, и тогда Хатч спрыгнет в воду. После того как он окажется внизу, мы спустим необходимое оборудование — корзину или ремень, а тебя пристегнём к страховочному тросу, чтобы ты могла высунуться и снять кадры.

— «Высунуться»… — уточнила я. — Из вертолёта?

— Конечно, — ответила Ванесса. — Полный «Титаник». — Она раскинула руки, как Кейт Уинслет на носу корабля.

— Здорово, — выдавила я, отворачиваясь к океану, чтобы скрыть смертельный ужас в глазах. — А когда ты говоришь, что Хатч «спрыгнет»… ты имеешь в виду — прыгнет?

— Примерно так, — сказала она, подойдя ко мне, помогая расстегнуть пятиточечные ремни и пристёгивая страховочный пояс с тросом. Затем она подвела меня в точку, откуда я могла бы заснять прыжок Хатча, не мешая работе.

Я не думала, что сегодня особенно ветрено, но когда мы добрались до точки, волны оказались огромными.

Небо вдруг потемнело, сделалось каким-то грозовым.

Я достала камеру, но внутри ощутила тревогу.

Сейчас точно хорошее время, чтобы сбрасывать Хатча в океан?

Спуск звучит проще, чем он есть на самом деле. Вертолёт может безопасно опуститься только до определённой высоты над водой. Четыре с половиной метра над самым высоким гребнем — это максимум. Это считается идеальной высотой для прыжка.

Но волны на то и волны — их неспроста называют «валами». Они поднимаются и опускаются, меняются за секунды. Спасатель может прыгать, рассчитывая на 4–5 метров, а пока он в воздухе, вода успевает уйти и приземление получается с высоты в 12 метров. Или даже больше.

— Так дыхание точно выбьет, — объяснял Хатч в одном из интервью.

— А с такой высоты можно умереть? — спросила я.

— Ну, — сказал он, — это будет больно. Очень. И, скорее всего, получишь «гаражную распродажу».

— Что?

— Это когда вода ударяет тебя так сильно, что ты теряешь всё снаряжение — трубку, маску, ласты.

— Потерять ласты — это плохо, да?

— Очень.

— Насколько плохо?

Он задумался.

— Ласты — это сила и контроль. Потеряешь — и всё. Особенно в бурном океане.

А океан внизу казался явно не в духе. Определённо неспокойным.

И всё же поражало, насколько все оставались спокойны. Я слышала переговоры экипажа в гарнитуре. Пилоты невозмутимо обсуждали манёвры. Ванесса настраивала оборудование.

А Хатч ждал у открытой двери момента, чтобы прыгнуть в воду.

Для меня всё происходящее было абсолютно сюрреалистичным. Для них — обычный рабочий день.

Внизу, на боку, лежала небольшая рыбацкая лодка. Очередной вал её перевернул. Неподалёку в воде болтался человек в оранжевом спасательном жилете.

Пилоты вывели вертолёт в нужное положение. Воздушный поток от винтов начал поднимать брызги. Хатч уже сменил шлем на жёлтый, водолазный. Надел ласты поверх ботинок. Когда мы зависли, Ванесса открыла дверь и отодвинула её в сторону. Хатч подошёл к проёму и свесил ноги наружу.

— Это страшно? — спросила я его тогда, во время интервью. — Прыгать с вертолёта?

— Нет, — ответил он. И в глазах у него загорелся огонёк, подтверждающий каждое слово. — Это весело.

— Но ведь столько способов умереть, — сказала я.

— Если ты из тех, кто думает об этом в таких категориях, — сказал Хатч, — ты бы тут не работал. Ты бы даже не прошёл тренировку по плаванию.

И так было вполне ясно. А теперь — особенно ясно: я бы никогда не прошла эту тренировку. Даже просто наблюдать за Хатчем, сидящим на краю, уже вызывало ощущение падения в животе.

И вот он сделал именно то, чего мой живот так боялся. Оттолкнулся и пошёл вниз.

Кадр получился отличный. И брызги, и всё как надо.

Как только он оказался в воде, он сразу поплыл в сторону выжившего — резкими, мощными гребками, в стиле, который он сам называл «спринтом». Я приблизила изображение и снимала, как он пробивается сквозь брызги. Он доплыл до этого человека или, как здесь говорят, до «души» и через пару минут подал сигнал на корзину. Ванесса начала её опускать, и я сняла это тоже. Пока корзина спускалась, Хатч зафиксировал пострадавшего в удержании через грудь и подплыл с ним ближе.

Корзина достигла воды и на мгновение исчезла под волной. Хатч ухватился за трос и помог пострадавшему забраться внутрь. Подал сигнал и Ванесса начала поднимать. Лебёдка была закреплена на металлическом шарнире, и когда корзина оказалась на нужной высоте, Ванесса повернула рычаг, чтобы втащить её внутрь. Следом за ней — Хатч. Ему опустили крепление, он подцепил его к страховке, и его подняли тоже.

Пострадавшим оказался мужчина лет пятидесяти с лишним в гавайской рубашке — с таким видом, будто он совершенно не ожидал, что день закончится подобным образом. Видимых травм не было, но глаза были широко раскрыты, как у человека, чей мозг ещё не успел осознать, что происходит. Хатч помог ему устроиться, пилоты взяли курс на базу, а я убрала камеру.

Для чего-то такого масштабного — всё выглядело удивительно легко. Обычный, будничный вылет на спасение жизни. Наверное, только не для всех. Незадолго до посадки я взглянула на спасённого — и увидела, что он плачет.

У АНГАРА, прежде чем Хатч ушёл в раздевалку, я подошла к нему.

— Они всегда так плачут?

Он повернулся и впервые за весь день посмотрел мне в глаза. Его фирменный грустный хмурый взгляд вернулся в полной силе.

— Люди делают много странных вещей.

Казалось, в этом было что-то большее.

Хватит.

— Я что-то сделала не так? — спросила я.

Хатч вздохнул, обдумывая ответ.

— Нет. Это я был неправ.

— Насчёт чего? — в голосе зазвучало раздражение.

Он опустил взгляд, потом снова поднял.

— Я говорил с Коулом вчера вечером. Первый раз за год.

— И?..

— Я так давно хотел с ним поговорить. Но это оказалось совсем не тем, на что я надеялся. Год молчания — и всё, о чём он хотел говорить, — это ты.

— Я? — переспросила я.

Хатч кивнул.

— Он рассказал мне о тебе всё.

По его интонации — ничего хорошего.

Но что он вообще мог рассказать? Коул едва меня знал.

— Он попросил меня поучаствовать в твоём проекте «Один день из жизни». И объяснил — почему.

Он рассказал Хатчу о Салливан? Вот почему тот был мрачнее тучи весь день? Потому что Коул использовал доброту Хатча против него? И теперь тот помогает мне, хотя сам этого не хочет? Коул сказал, что только Хатч может спасти мою работу? И Хатч думает, что я тоже была в сговоре?

— Нет-нет, — быстро проговорила я. — Тебе не нужно…

— Я согласился, — перебил Хатч, пожал плечами. — Конечно, согласился.

— Но у тебя же были веские причины отказаться…

— Всё в порядке. Неважно.

— Это важно, — сказала я.

— Этот звонок… — начал Хатч. — Он всё изменил.

— Мне не нужно, чтобы ты делал это ради меня.

— Но это нужно Коулу.

Я медленно выдохнула.

— И если это нужно ему — я это сделаю. Вот и всё.

— Но…

— Давай просто закончим с этим. У меня завтра выходной.

— Завтра?

— Почему бы и нет? Чем раньше — тем лучше.

Готова ли я к этому завтра? Вообще, хочу ли я этого?

— Я правда не думаю…

Но Хатч меня перебил.

— Это не тебе решать.

Я покачала головой.

— Всё это неправильно.

Хатч горько усмехнулся.

— Тут мы с тобой согласны.

— Ты же понимаешь, что это за проект? — Я будто пыталась его отговорить. — Я буду у тебя дома 24 часа и снимать всё, что ты делаешь.

Хатч посмотрел на меня.

— Всё?

— Всё, что можно снимать. Я же не пойду с тобой в ванную.

Он пожал плечами.

— В общем-то, не сильно отличается от того, что ты уже тут делаешь.

— Только здесь — это профессионально. А там — личное. Это ты, чистящий зубы. Ешь хлопья. Надеваешь пижаму. Моешь посуду. Отвечаешь на звонки. Это… интимно.

При слове «интимно» Хатч выглядел так, будто ему стало ещё хуже.

— Тем более — надо быстрее закончить.

— Я не хочу тебя заставлять. Что, если я просто… откажусь?

— Не можешь.

— Почему?

— Потому что тогда я попаду в ещё большие неприятности с Коулом. А у меня и так их хватает.

Меня захлестнуло негодование. Всё происходящее не имело к Коулу никакого отношения. Но в то же время — имело самое прямое. Это его брат, его тётя, его перевод. Я здесь, и вообще встретила Хатча, только благодаря Коулу и всей его запутанной мотивации. Какая бы она ни была.

— То есть, выхода нет? — спросила я.

Хатч долго смотрел мне в глаза. Очень долго. А потом, как будто приговор уже был подписан, сказал:

— Я скину тебе адрес.