Ненавистники любви

15

Я, РАЗУМЕЕТСЯ, не собиралась делать документальный фильм «Один день из жизни» о Хатче.

Не для того, чтобы выложить на YouTube и показать всему миру.

Я не могла так поступить. Не после всего, что узнала.

Вот каким был мой план: я сниму видео — и оно будет потрясающим — и покажу его Салливан и её команде, чтобы доказать свою ценность и сохранить работу. Я сделаю всё, как обычно… но просто никогда не загружу его.

Звучит вполне осуществимо, правда?

Если Хатч не хочет быть знаменитым, я и не буду делать его ещё более известным.

Я просто использую его бесконечную харизму, чтобы создать такое крутое видео, что Салливан не сможет меня уволить. Как там говорил Стив Мартин? «Будь настолько хорош, чтобы тебя невозможно было игнорировать». Вот и я буду настолько хороша, чтобы меня невозможно было сократить.

Не так звучно, конечно, но всё же.

И если для этого придётся немного пообъективировать Хатча, чтобы угодить своей волчице-начальнице?

Бывали и похуже расплаты.

В этом выигрывают все, верно?

Обычно я начинала съёмки «Один день из жизни» около десяти утра. Это давало мне достаточно времени, чтобы набрать хороший материал до заката, ночь на раздумья, и ещё немного времени утром, чтобы доснять всё, что могла упустить.

На следующее утро, ровно в десять, я приехала к дому Хатча. Только вот это оказался не дом.

Это был плавучий дом.

Если вдруг это надо проговорить: это очень странное чувство — собрать своё любимое съёмочное оборудование, одолжить у хозяйки мини-купер и отправиться на ночёвку к мужчине, который, похоже, вовсе не хочет тебя видеть.

Двадцать четыре часа могут тянуться очень долго.

А когда навигатор приводит тебя к пристани под названием Sunshine Marina, и оказывается, что «дом» — это плавучий дом? Становится ещё страннее.

Сначала я подумала, что ошиблась адресом.

Пока не увидела на борту нарисованное от руки имя: Rue the Day. Вероятно, в честь единственного человека по имени Рю, которого я когда-либо знала.

А потом, наверху, на крыше палубы, замахал хвостом при виде меня Джордж Бейли.

Похоже, я на месте.

Разве военные не живут в… ну, не знаю, казармах, например?

Я провела с Хатчем столько времени — и ни разу не задумывалась о том, что он каждый вечер возвращается спать на воду.

Это делало его ещё привлекательнее, если такое вообще возможно.

Я помедлила минуту, прежде чем пойти по настилу к двери. Я не знала, как расценивать его холодность. Он, без сомнения, злился из-за того, что ему пришлось на это согласиться. Но настолько ли злился, чтобы это перечеркнуло всё, что он сказал и сделал двумя днями ранее?

Казалось, это уж слишком. Но он ничего не объяснял. А я не знала, как его разговорить.

Назад пути не было. Придётся идти вперёд.

Хорошая новость — первая вещь, которую я несла с собой, когда подошла к двери, была просто моя дорожная сумка. Не сумка с камерой.

Как только я ступила с настила на корму, случилось два события: во-первых, Хатч открыл заднюю дверь, а во-вторых, Джордж Бейли слетел по винтовой лестнице с крыши и прыгнул на меня, рассчитывая, в нарушение всех законов физики, что я его поймаю.

Конечно же, я его не поймала.

Но в этот раз он не просто сбил меня с ног.

Он скинул меня за борт.

Меня, себя и мою дорожную сумку. Мы все полетели назад — и нырнули в очень холодную, очень мокрую, очень настоящую воду марины.

Да, я брала уроки плавания с Хатчем. И да, я прошла SWET-тренинг. Но это были контролируемые условия. А сейчас я была в глубокой, настоящей природной воде. В одежде. В кроссовках. Вцепившись в ремень своей сумки через плечо. А сверху на меня ещё и прыгнул дог, который решил использовать меня как ступеньку к поверхности.

Учитывая весь шок, я справилась довольно неплохо.

Я вспомнила совет Хатча: Ты уже бывала под водой. И этого хватило, чтобы не запаниковать. Я вывернулась из ремня, напомнила себе, что жир в теле помогает держаться на плаву. Воздух в лёгких — тоже. Хотя Джордж Бейли, возможно, выбил из меня всё это.

Сложи руки в ласты. Работай ногами.

И, удивительно, я послушалась.

Ещё более удивительно — это сработало.

Я увидела сверху солнечный свет — и потянулась к нему. И яростно забила ногами. И прежде чем поняла, я уже была на поверхности.

Я только вдохнула первый торжествующий глоток воздуха — и тут рядом со мной вынырнул Хатч.

Он ничего не сказал. Просто схватил меня, развернул и повёл к трапу — точно так же, как накануне спасал того рыбака.

Хотя я и сама неплохо справилась, должна признать — в его руках я чувствовала себя удивительно спокойно. Это было физическое, неоспоримое ощущение безопасности, которое в обычной жизни встречается нечасто.

Тем не менее, я возразила — по принципу.

— Что ты делаешь? — спросила я, пока он плыл к лестнице.

— Спасаю тебя.

— Но я уже спасла себя сама!

Он ухватился за лестницу и отпустил меня.

Я развернулась, тоже вцепилась в лестницу и посмотрела на него в воде.

Он посмотрел на меня, как будто осознал, что я права.

— Похоже, так.

— Разве не этому ты меня и учил?

— Тут просто… совсем другие условия.

В этот момент Джордж Бейли подплыл между нами к лестнице, и мы синхронно подтолкнули его за зад, пока он карабкался обратно на палубу и отряхивал воду с шерсти.

Хатч посмотрел то на пса, то на меня.

— Почему он всё время пытается прыгнуть тебе на руки?

— Он твой пёс, дружище.

— Я искренне прошу прощения.

— Всё в порядке, — сказала я. И тут заметила, как моя сумка уплывает вдаль.

Хатч тоже её увидел и тут же, словно дельфин, рванул за ней.

— Пойдём внутрь, — сказал он, когда вернулся.

— Только не толкай меня в попу, как Джорджа Бейли, — сказала я, указывая на него, поднимаясь по трапу.

Хатч поднял обе руки.

— Даже не подумаю.

Я приняла душ и переоделась в спортивные штаны Хатча, пока он загружал мои насквозь промокшие вещи в самую крошечную стиральную машинку на свете. Даже сквозь шум воды я слышала, как он напевает «Heart and Soul».

В душе мыло жгло грудную кость, и я обнаружила там царапины толщиной с пряжу — следы от когтей Джорджа Бейли. Позже я показала их Хатчу, потянув ворот футболки вниз и откинув голову назад.

Хатч нахмурился при виде этого и усадил меня на табурет у кухни, чтобы ватной палочкой нанести мазь — извиняясь снова и снова.

Да, я вполне могла бы сама справиться с этим в ванной. Но Хатч был профессионалом. И, к тому же, было удивительно приятно, что обо мне позаботились.

Что сказать? Я просто позволила этому случиться.

— Я всё думаю и думаю, — произнёс Хатч, стоя близко и обрабатывая царапины, — что же это в тебе такое?

И это, между прочим, охренеть какой комплимент — слышать от мужчины вроде Хатча, стоящего в нескольких сантиметрах от тебя и обрабатывающего тебе грудь.

— Ты всё думаешь и думаешь, — повторила я, наблюдая за его руками, — что же это во мне?

— Ты и эта собака, — сказал Хатч.

А, да. Собака. Я собралась с мыслями.

— Может, я кого-то ему напоминаю? — предположила я. — Или, может, он чувствует, что я отлично обнимаю?

— Правда? — не глядя на меня, спросил Хатч.

— Конечно, — ответила я. — Я немного разучилась, но вообще-то я хороша.

ПЕРЕВЕРНУТЬСЯ через борт с дома на воде — не самый лучший способ начать съёмочный день.

Обычно.

Но в этот раз в этом был один большой плюс: Хатч чувствовал себя виноватым и был гораздо милее после этого.

Я ожидала угрюмого молчания, и, возможно, именно это и получила бы — если бы его пёс не едва не утопил меня. Но после этого внезапного спасения меня ждали извинения, горячий чай, мягкая футболка с надписью USCG, прямой взгляд, разговоры и доброта. Я была готова к дню сплошной неловкости, а он оказался… спокойно приятным.

У меня даже появилась теория заговора, которую я не стала озвучивать вслух. Может, Джордж Бейли помогает мне. Может, в этом весь фокус этой собаки. Может, он какой-то пёс-сваха.

Глупости, конечно. Но факты — упрямая вещь.

Всё, что нам предстояло сделать за следующие двадцать четыре часа, становилось куда приятнее, если Хатч не был на меня зол. А делать нужно было многое — я должна была ходить за ним хвостом и снимать всё, что он делает в выходной. Повседневные вещи: складывание белья, приготовление сэндвичей, пробежка, уборка лодки. Я сняла крупным планом бутерброд, бельё в сушке, его кроссовки, ведро с мыльной пеной.

Я спросила, правда ли он делает двести отжиманий в день, и он ответил, что да — но только по утрам.

Я спросила, умеет ли он делать трюки со скакалкой — он показал.

И мне ещё «повезло» попасть в день мытья палубы и пришлось снимать Хатча без футболки, в плавках, с мылом, шлангом и прочими прелестями.

Искусство требует жертв.

Я бы извинилась за то, что объективизирую его, но выбора у меня не было. У меня теперь была аудитория в лице одной Салливан. Из шести минут, что мне дали, голый по пояс Хатч мог занять хоть все шесть.

Самым безумным моментом дня оказалась прогулка с Джорджем Бейли. Я пошла с ними и сняла общим планом, как они играют на траве в парке, где пёс был Хатчу по пояс.

Также — крупные планы бархатных ушей, грустных глаз и тяжёлых лап Джорджа Бейли, ступающих по деревянным доскам.

А ещё — потрясающий общий план, где Хатч похлопал себя по плечам, а Джордж встал на задние лапы и положил передние ему на плечи. И оказался выше Хатча.

И всё это — на фоне фиолетово-оранжевого заката.

Столько крутых кадров.

На обратном пути, когда я уже всё отсняла, я пошла рядом с ними.

— Не могу поверить, что ты живёшь на плавучем доме, — сказала я. — Кто вообще так живёт?

— Это не мой, — ответил Хатч. — Это Рю. Точнее, её мужа, Роберта. Он сам его построил. Он был инженером. После его смерти она не смогла его продать. Хранила все эти годы. А когда я переехал, она предложила мне. Мы за выходные пришвартовали его у марины.

— Это Рю? Удивительно, что она не украсила его для тебя.

— Она очень хочет. Но я держусь. Мне достаточно просто держать его в чистоте.

— Он и правда выглядит очень чистым. Почти новым.

Голос Хатча стал тише.

— Роберт только закончил его, когда… случилась авария. Они собирались на пенсии проводить здесь лето, но так и не успели.

В этот момент Джордж Бейли остановился и опустил голову.

— Чёрт, — выругался Хатч, присев рядом с ним на колено.

Через секунду он достал из кармана жёлтую резиновую перчатку, натянул её, взял Джорджа за морду:

— Нет-нет-нет. Только не это.

— Что происходит? — спросила я.

Хатч сунул пальцы в пасть псу, пытаясь её раскрыть:

— Жаба.

— Жаба?

Он кивнул, всё ещё ковыряясь.

— Он любит брать их в рот.

Я в ужасе уставилась.

— Он ест живых жаб?

— Не ест. Просто держит. Во рту.

— Просто…

— Что, в общем, не страшно. У каждой своей причуды, знаешь. И если жаба местная — всё в порядке. Но есть инвазивный вид — тростниковая жаба. Она выпускает яд. Смертельно ядовитый. Через пятнадцать минут может быть всё. Так что — никаких жаб. Я всё ему объясняю, — сказал он, по-прежнему возясь с пастью, — но он никогда не слушает.

В этот момент пальцы Хатча, видимо, задели рвотный рефлекс — Джордж издал сдавленный звук, опустил голову и открыл рот.

Оттуда вывалилась жаба средних размеров.

Хатч посветил на неё фонариком, а та, немного придя в себя, подпрыгнула и скрылась в траве.

— Ядовитая? — спросила я.

— Нет, — сказал Хатч. — У неё нет характерного хребта на голове. Всё нормально.

— Вау, — сказала я с интонацией: «Это было близко».

— Ага. Обычно я выгуливаю его раньше. И слежу внимательнее. Но сегодня я… — он взглянул на меня, — отвлёкся.

Когда мы вернулись, солнце уже село. План был такой: снять, как Хатч готовит ужин, поужинать вместе, а потом сесть за официальное интервью, где я бы расспросила его о спасении из «Собачьей любви».

Интервью я всегда снимала, но использовала только звук — так что визуал был не важен, и потому я делала их по вечерам.

У нас было время. Спешить некуда.

Хатч приготовил пасту с томатным соусом и свежим базиликом, и мы ели её на верхней палубе, под звёздным небом и над сверкающей водой.

А потом, после тщательной проверки звука во всех уголках лодки, я пришла к выводу, что самым тихим местом для записи оказалось… спальня Хатча. Я начала расставлять аппаратуру, пока он был на кухне и готовил ужин для Джорджа Бейли.

И тут случилась странная штука.

Я поняла, что забыла удлинитель.

— У тебя есть удлинитель? — крикнула я Хатчу.

— В шкафу! Внизу! В пластиковом контейнере! — крикнул он в ответ.

Я открыла шкаф, ощутила почти животную реакцию на то, как пахнут и висят все его вещи вместе, вытащила контейнер… и обнаружила кое-что за ним.

В углу, словно забытая, лежала моя заколка с гибискусом — ярко-розовая, та самая, что подарила мне Рю. Та, что потерялась во время Великого Удаления Занозы.

Я застыла на секунду.

Что вообще делала моя заколка в шкафу у Хатча?

Она была здесь случайно? Или специально? Это был сувенир? Память? Он нашёл её и оставил для меня, но потом забыл отдать?

Я не знала, стоит ли просто забрать её обратно. Или спросить. Но у меня было ощущение, что если она здесь — это может что-то значить. Что-то, что может смутить Хатча. А может, и вовсе ничего не значит и тогда смущённой окажусь я.

Поэтому, когда я вернула контейнер на место, я аккуратно положила заколку туда же, где нашла.

Пусть всё идёт своим чередом.

ИНТЕРВЬЮ ПРОШЛО на удивление хорошо. Возможно, всё, что нужно было Хатчу — это практика. Или просто он чувствовал себя комфортно у себя дома, а не на работе. А может, день выдался долгим, и он был готов расслабиться. Но рассказ о спасении собаки Дженнифер Энистон он поведал спокойно, ясно и при этом так захватывающе, что я не могла оторваться. Я сидела рядом с ним на кровати с наушниками, держала микрофон и просто позволяла его хрипловатому голосу заполнять каждую клеточку моего тела и растекаться дальше.

И это ещё до того, как я добавила видео.

Этот «Один день из жизни» получится эпичным, красивым, незабываемым.

Жаль только, что кроме меня и Салливан его никто не увидит.

ПОЗЖЕ, КОГДА наступило время спать, Хатч попытался уступить мне свою кровать.

— Я даже простыни сменил, — сказал он.

— Мне нормально и на диване, — возразила я.

— Некрасиво заставлять гостью спать на диване.

— Я не гостья. Я документалист.

— Всё равно…

— Послушай, — сказала я, — это не какая-то там корпоративная съёмка, к которым я привыкла. Не запись сухого топ-менеджера по бумажке. Это журналистика. Это синема верите (*Синема верите — направление в кино, которое стремится к максимальной документальной правдивости в художественном фильме) Я пытаюсь сделать что-то важное. Пытаюсь уловить нечто настоящее — что-то, что имеет значение для человеческой души. Я должна снимать правду. То, как ты живёшь на самом деле. Я бы спала в твоей постели в твоей настоящей жизни?

Хатч моргнул.

— Это прозвучало не так, — добавила я. — Ты понимаешь, что я имею в виду.

Он кивнул.

— Ладно. Но не удивляйся, если тебя кто-то облизнет.

Теперь я моргнула.

Но потом проследила его взгляд — на Джорджа Бейли, дремлющего на коврике.

А-а-а.

— Это вообще-то его территория, — сказал Хатч.

— Ладно. Пусть будет так.

Хатч покачал головой, словно был уверен, что так не будет.

Когда он уже собирался уходить, я окликнула его.

— Только вот об одном придётся тебя попросить.

Он остановился.

— Давай.

Но это был ужасно неудобный вопрос. Я зажмурилась:

— Можно я сниму, как ты надеваешь пижаму?

Очередная новая гримаса в коллекцию: Ты в своём уме?

— Что?

Как объяснить? Кол точно сказал ему, что моя работа висит на волоске. Но насколько он вдавался в подробности?

— Кол не рассказывал тебе о Салливан? — спросила я.

Хатч покачал головой.

Я глубоко вдохнула.

— Наша начальница — женщина по имени Карен Салливан. Она главный человек, который решает, останусь ли я в компании. Она увидит это видео. И, как мне кажется, она… оценит визуальный ряд.

— Оценит визуальный ряд? — переспросил Хатч.

Я кивнула.

— Настолько, что, возможно, не уволит меня.

Хатч склонил голову.

— Ты пытаешься возбудить свою начальницу?

— Совсем чуть-чуть, — призналась я. — Ради благой цели.

На это Хатч улыбнулся и покачал головой. И я вдруг поняла, что за сегодняшний день он улыбнулся чаще, чем за все недели, что я за ним наблюдала.

Мне не хотелось настаивать, но я почувствовала, что обязана объясниться:

— Я просто говорю, — показала я на его торс, — эта штука может спасти мою карьеру.

Хатч почти смутился.

— Есть одна загвоздка, — сказал он. — Я не сплю в пижаме.

О, боже.

— Скажи, пожалуйста, что ты не спишь голым.

— Это было бы серьёзное испытание для твоего синема верите, да?

Я раздула ноздри в стиле просто скажи мне.

— Я не сплю голым, — сказал Хатч.

Я выдохнула с облегчением…

— Я сплю в боксёрах.

… и тут же попыталась втянуть этот вдох обратно.

Хатч расхохотался.

— Я могу надеть пижаму, если хочешь.

С любым другим мужчиной я бы тут же согласилась. Конечно. Конечно, ему не стоит спать в нижнем белье.

Но Хатч был не такой.

Я вспомнила историю, которую рассказала мне Рю пару вечеров назад. Они с Хатчем были в поездке, и их рейс задержали. Всех выгнали из самолёта, пришлось ждать в терминале. Часы шли, народ опаздывал на пересадки, становился всё злее, и пассажиры начали по очереди подходить к стойке и кричать на агентов. Хотя те, разумеется, ни на что повлиять не могли.

Через какое-то время Хатч встал и ушёл.

А вернулся с подносом кофе. Подошёл к стойке, поставил кофе перед агентами и сказал:

— Знаю, что у вас был тяжёлый день. И знаю, что вы стараетесь изо всех сил. Спасибо вам.

Потом просто оставил кофе для них.

Рю рассказывала, что зал будто застыл. Все стали свидетелями этого поступка и внезапно увидели в агентках людей. Мужчина, что ругался в голос, опустил руки, закрыл рот и молча вернулся на своё место. Сама Рю, которая тоже была раздражена, тут же пересмотрела своё отношение. Один этот жест, говорила она, словно снял напряжение со всех, напомнил, что такое человечность, и дал сотрудникам спокойно работать дальше.

Так что…

Если такой человек хочет спать в нижнем белье — пусть спит в нижнем белье.

Это важнейший навык — научиться распознавать, кто хороший человек, а кто нет. Иногда это сложно. А иногда и вовсе невозможно. Но в тот момент я должна была признать: насколько только можно быть уверенной — я была уверена, что Хатч на сто процентов хороший.

От того, как он снял колючку с лапы Джорджа Бейли во время нашей прогулки, до того, как отобрал у меня миску с пастой, чтобы добавить веточку базилика... Я знала. Просто знала.

Он из тех, с кем можно чувствовать себя в безопасности.

— Просто ложись так, как обычно ложишься, — сказала я. — Мне нормально. — И я действительно это имела в виду. — Но, — добавила я, вернувшись к разговору о Салливан, — если ты не собираешься надевать что-нибудь на ночь… можно я сниму, как ты раздеваешься?