Номер люкс: тайны включены в стоимость

ГЛАВА 12

Комплекс оформлен в псевдопатриархальном стиле: громадные цементные вазоны выкрашены в белый цвет, белые массивные перила и смотровые площадки украшены тяжелыми шарами. Поздние осенние цветы выступают яркими всплесками на этом великолепии. Агроном у нас прекрасный – гордость комплекса. Слышу далекие, но неуклонно приближающиеся шорохи метлы. Дворники вышли на уборку вверенной территории. Скоро придет автобус с первой сменой горничных, и жизнь начнется сначала. Всегда привлекала идея начала жизни с чистого листа. Она вселяет в нас надежду на то, что после самых тяжелых испытаний приходит исцеление и обновление. Подобно Фениксу, восставшему из пепла, мы все-таки можем восстановиться после потерь и неудач, став сильнее и мудрее. Вера в возможность перерождения дарит нам силы двигаться вперед, даже когда кажется, что все потеряно. Напоминая, что жизнь, подобно траве, всегда пробивается сквозь самый твердый камень.

В холле меня встречает умытая, свежая, как майская роза, Марь Петровна. Никаких тебе припухлостей и красных глаз. Что значит высший пилотаж и опыт! А вот боровички изрядно помяты сегодня. Им досталось. Проковыляла, гремя ведром, тетя Паша, уборщик цоколей и холлов. Надо проследить, чтобы она сначала вымыла нашу комнату отдыха, а потом уже общественный туалет. Ей-то все равно. А мне нет. Дружно погогатывая, вываливаются из лифта родиковские иностранцы. Зойки с ними нет. Хоть бы успела, дурища, до прихода начальства удрать к себе в бухгалтерию. Интересно, охрана доложит о ее маленьких дамских слабостях? С иностранцами все ясно: спорт и здоровье на первом месте. Все бегут. Догонят они близняшек с отцом или нет? Подходит тетя Паша и брезгливо швыряет на стойку крупную серьгу, которая нешуточно блестит в утренних лучах. Заношу находку в журнал. Тетя Паша расписывается. За находку положены премиальные. Все учитывается и суммируется. Есть среди наших работников такие, что могут ходить целыми днями по закуткам и дорожкам, пытливо всматриваясь под ноги.

– Почему объяснительные не пишем? – даже голос у Марьи Петровны без хрипотцы. А ведь утренний кофе еще не выпит. Без объяснительных на планерку лучше не ходить. Оставят после работы, а там и автобус уйдет.

Боровички достают по листу, высунув кончики языков, начинают строчить. Да уж. Они и в самом деле у нас двое из ларца. Вот интересно, а с женами они как общаются, совместно? Что-что, а после работы в комплексе каждый служащий может написать любую объяснительную на заданную тему. Даже куда дели луну.

В ресторане гремят кастрюли. Уж сегодня-то я надеюсь на вкусный завтрак!

–Том, – боровичок заглядывает мне в глазах и, такое впечатление, что готов по- собачьи завилять хвостиком. – Как пишется: «обриченный» или «обреченный»?

– Через «е», – не отвлекаясь от собственной писанины, говорю я. – А кого обрекли-то?

Боровичок конфузливо пожимает плечами.

– Ну он же сам важничал.

Вот это я в нашей охране не люблю. Тебя просят констатировать события? Констатируй. Нет, человек чуть не умер, а сам виноват. Обреченный потому что!

– А ты, кстати, о чем с ним договаривался?

– Я?! – пугается боровичок, импульсивно делая шаг назад. – Да мы просто так разговаривали. Ни о чем.

– Ну, ну, – многозначительно говорю я.

Боровичок делает еще шаг назад и начинает шептаться с напарником. На меня они бросают пугливые взгляды. Хотя знают прекрасно – своими домыслами я ни с кем делиться не буду.

Сыто потягиваясь и только не мяукая, мимо нас проходит Приблуда. На выход. Посылает охране воздушный поцелуй. Охрана плюется. Шумной толпой заполняют холл приехавшие первым рейсом горничные. Начинается новый день.

Все. Моя смена закончена. Эстафету приняла хмурая, не выспавшаяся Квася. Да, нелегко ей придется сегодня, ночь проторчала у нас в гостях. А сегодня на смену, будьте добры. Сан Саныч отшипел свое на планерке. Выхожу и вижу поджидающую меня новенькую Ладу Калину. Это мне сегодня еще с капитаном общаться. Бреду, еле переставляя ноги. И буквально натыкаюсь на перегородившего мне дорогу руководителя стоянки. Настроен он невесело.

– Ты сегодня дежурила? Что там у моего опять приключилось?

Рассказываю увиденное и услышанное. Без комментариев. Спортивное лицо омрачается нелегкими думами.

– Ума не приложу, что с ними делать! В этом году двенадцатый сторож уходит. Сами друг друга пугают россказнями, а потом, что малые дети.

– Собаку вам надо! – авторитетно заявляю я. – Большую. Только, если она по ночам гавкать будет, я первая докладную напишу.

– Собаку?! – задумчиво произносит руководитель и оглядывает стоянку, видимо, подбирает размеры животного. – Гавкать...

Он внимательно смотрит на меня. И я вдруг понимаю, о чем он думает. Что более экономично: отучить собаку лаять, или же администраторов – писать докладные? В размышлениях отступает в сторону, давая мне дорогу. А сам долго еще стоит. Считает.

Капитан весел. В машине пыльно, спинка переднего сиденья присутствует чисто символически.

– Едем быстро, но аккуратно, – заговорщицки подмигивает он мне. Мычу в ответ что-то нечленораздельное. В сон тянет ужасно. И совершенно непонятно, какую тайну он собирается у меня выпытать под маской заботы и давнего знакомства.

– Том, а ты совсем не изменилась, – вкрадчиво начинает он. – Все такая же. Симпатичная. И не поправилась, это здорово.

Чело его омрачает печаль. Видимо, все его знакомые женщины медленно, но верно прибавляют в весе каждую неделю. Украдкой присматриваюсь. Ну не помню я остроносенького капитана. Личико мелконькое, губки узенькие. Злой, наверное.

– Ты знаешь, – щебечет он, лихо обгоняя громадный Камаз, – я тогда все стремился к тебе, думал. Даже несколько раз хотел позвонить. А потом, сама понимаешь. Семья, дети, работа. Времени в обрез. Но как увидел – вспомнил. Так стыдно стало. Ведь должен был, должен!

Что же он мне должен-то, сердешный? Пытаюсь отвлечь его от навязчивой идеи раскаяться до конца. Вот уж чего мне совсем не хочется, это вспоминать какие-нибудь жуткие истории. Будем считать, что в пятом классе он у меня списывал математику.

– Да что там! – машу рукой. – Меня саму вон как закрутило, понесло. Работа у нас – бег на длинную дистанцию с препятствиями.

–Ты замужем? – осторожно спрашивает он и руки на руле замирают. Не доедем.

– Нет, что ты, – утешаю я. – Мне все не до того.

Он облегченно вздыхает. Мама дорогая, он что, был в меня влюблен? В том же пятом классе? Поездка тянется невыносимо долго. Капитан зудит. Вздремнуть невозможно. Он увлеченно рассказывает, как ему повезло. Жена, ребенок, любимая работа. Киваю и поддерживаю. Увидев родной подъезд, готова его расцеловать. Капитан мрачнеет.

– У тебя когда следующая смена?

– Вообще-то мы сутки через трое.

Я уже стою и готова откланяться. С великой благодарностью.

– Я приеду.

Мне остается только пожать плечами. И потащиться на свой этаж. Лифт не работает. А кто в этом сомневался? Дома никого. На кухонном столе – записка. Одна новость хуже другой: «У нас завелись муравьи. Рыжие и черные. Черных больше. Тебя вызывают в школу. В 19:00. Целуем». Муравьи, как и школа, – это судьба. Не миновать. Зато какой предлог, чтобы не выслушивать сегодня вечером еще одного зануду. Перед тем, как лечь спать, выключаю телефон. Ну, кто теперь кого?

Все рождение Катьки проходило под девизом «Да здравствует головотяпство и разгильдяйство». Я писала диплом. Научный руководитель был деканом факультета. Самое главное для дипломника, считал он, это железная дисциплина и никаких поблажек.

О компьютерах тогда можно было только мечтать. Мне родители где-то нашли знаменитую тогда на всю страну электрическую машинку «Ятрань». Вот на ней я четырьмя пальцами и пыталась изобразить нечто научно-необычное. С творческим подходом. И надо же было так случиться, что в нашей малогабаритной квартире точно в это же время грянул гром. Мой восемнадцатилетний братец решил жениться. По вселенской любви. На женщине, которая была старше его лет на пять. Сказать, что родители были в шоке – значит не сказать ничего. Брат младший, любимый, разумеется, умный и талантливый. Каждый добивался, чтобы я перешла на именно его сторону. Никаких условий для научной работы! Пока они решали эту проблему, я переселилась к подруге в общежитие и мирно печатала свои листочки. Не задумываясь ни о каких сторонах жизни. Пока моя подруга, будучи женщиной со стажем, не задала мне прямой вопрос.

Который начинался со слова «Почему?..» Следующий ее вопрос был: «А когда?»

Вопросы мне не понравились. Напомню то время: всякие там консультации только по месту прописки. Уже в регистратуре тебя испытывают на прочность, сначала проверяя штамп проживания, а потом и регистрацию брака. Так как с браком было никак, шлейф осуждения преследовал до кабинета, где в очереди встречались сплошь почтенные матроны из твоего подъезда. Мамина коллегу и мама мальчика из твоего класса, с которым ходила в кино.

Из плохих болезней медицине было известно только три. Все они считались неизлечимыми. Страшные плакаты украшали коридоры. Чтобы неповадно было.

Опытная подруга договорилась. Нужно было проскользнуть в кабинет, не имеющий отношения к предмету беспокойства. Оттуда позвонят, куда надо. Ты пришел, получил кайф, пакет-букет, и ушел. С направлением в нужное место в нужное время. Все было по плану. Пришла, прошла, позвонили, меня тут же вызвали. Стесняясь и краснея, назвала фамилию, место учебы. Собиралась поделиться проблемой. Но тетка в белом колпаке с огромными веснушчатыми ручищами сказала любимую фразу всех известных мне мужчин.

Водрузившись на кресло, в ужасе ждала. Трусливая мыслишка, что всё вот сейчас и будет, не давала покоя. Уговаривала себя, что сначала будет осмотр, советы и т.д. Тетка, натянув перчатки, колдовала над покрытым салфеткой столом. Чем-то звякала. Боже ты мой! Не оборачиваясь, она еще раз для верности спросила:

– Ты Тамара? От Нади?

Внезапно онемев, я попыталась привстать и подобострастно кивнуть. Елки-моталки! Ну, я правда была Тома от Нади. Тетка хмыкнула и... начала что-то наливать. У врача данной направленности я находилась впервые и задумалась, что о таком начале меня не предупреждала даже опытная подруга. А зря.

– Лежи тридцать минут.

Тетка задвинула меня ширмой. Я лежала вверх ногами, направив интересное место в окно, не закрывающееся даже легкой шторой. Консультация, разумеется, находилась на первом этаже жилого дома. Я терялась в догадках. Ноги постепенно немели. Тетка вызывала по очереди тех, для кого кресло не нужно. Меряла животы, ругала отожравшихся на вольных хлебах. Угрожала госпитализацией. Через тридцать минут она отодвинула ширму и избавила меня от малоприятной процедуры. Одевалась, скромно подходила к столу, где она что-то писала.

– Через день еще придешь. После обеда. Сама вызову.

Нелегкая дернула меня за язык.

– А простите, что это мы сейчас делали? – скромно поинтересовалась я, ожидая самого невероятного, но радостного ответа.

Она оторвалась от написания карточки. Посмотрела на меня внимательно. На лице была плохо скрытая досада.

– Тома?

– Тома.

– От Нади?

– От Нади.

– Чего тогда выкаблучиваешься?! – возмущенно пропыхтела она.

Но мне удалось заронить сомнение в ее душу. Она еще раз внимательно посмотрела на меня и заинтригованно спросила:

– Делали-то мы ванночку. А ты что думаешь?

– Так я это, – окончательно потерялась я. Кто знает, может, эти ванны – часть ритуала, – в смысле, чтобы посмотрели.

– Что посмотрели?

– Насчет беременности, – выпалила я и багровела.

– Тома, – медленно констатировала тетка.

– Тома.

– От Нади?

– От Нади?

–От Надежды Филипповны?

– Нет, – окончательно испугалась я и назвала отчество.

Тетка отодвинула стул. Казалось, что через пару мгновений я буду убита. Но она вдруг начала хохотать так, что лицо ее потемнело. Пот большими каплями потек по трясущимся щекам, и все дородное тело содрогалось.

– Что ж ты, милая, молчала?! А если бы я тебе, попутав, аборт сделала бы?

– Так ведь я, – мялась, угодливо хихикая, – думала, может, это... ну, подготовка...

– Подготовка! – рявкает тетка. – А ну живо на кресло!

Так я узнала, что моей Катьке уже восемь недель.

Тетка выписала направление. Мы договорились, что все анализы я пройду сейчас, а сразу после защиты – к барьеру. Мы учли все, кроме одного. Декана срочно вызвали на конференцию в Москву. Защиту отложили еще на три недели. Лет мне было относительно мало. Тогда казалось, что это судьба.