Номер люкс: тайны включены в стоимость

ГЛАВА 30

Незаметно подошел Новый год. Закончилась предпраздничная суета. Нарядили елки дома и на работе. Горничные-старушенции лазят по высоченным стремянкам приклеивая на блестящие нити кусочки ваты. Местные самородки разрисовали окна гуашью и налепили бумажные снежинки. Всюду гирлянды. «Корейский» сверкает и переливается, хотя до Восточного Нового года далеко. Но конкуренция, конкуренция! Сан Саныч сошел с ума и запаял весь административный комплекс бронированными дверями. Выходов только два, а после его экспериментов даже мусор пришлось выносить тайно, пока никто не видит, через центральный холл. Шефиня обещает после праздников пришпилить его выговорами, как мотылька.

Посыпались заявки на проведение праздников в комплексе. В общепите. Гостиницы и бассейн закрыты – нет клиентуры из расчета на две недели. Совершенно некстати полетело отопление. Работники ресторана и бара взвыли. Вот только административный корпус одиноко темнеет среди всеобщей праздничной суеты. Ни одно окно не горит. А мне придется дежурить в Новый год. Расчет за Счастливую страну.

Оставив Катерине кучу подарков под елкой, перецеловав всех домашних, плетусь на работу.

Смену мне передают до неприличия выпившие администратор и портьешка. Обе они новенькие, проведение праздников и предпраздничных дней для них в новинку. Вот и сломались. Сан Саныч благоразумно промолчал на планерке. Но будьте спокойны, потом они свое получат. По самую макушку.

Мы с Марьей бездельничаем. У руководства сокращенный рабочий день. Даже самые работоспособные убежали готовить праздничные столы и подарки. Мы нарядили чисто для себя роскошную еловую ветку. Водрузили на стойку деда Мороза с развратно накрашенной Снегурочкой. Вечером зажгли мою синюю свечу. Красиво. Марья Петровна достала из своей огромной сумки баночки и кастрюльки, я – красивую посуду и торт. Шампанского у нас море. Все дареное. Запасенное с давних времен.

Охрана долго переминается с ноги на ногу, в конце концов не выдерживает. Уж очень тоскливо показалось им в пустом здании с двумя стервозными женщинами. К тому же, если я не ошибаюсь, их ожидают жены. Или те, кто планируется для жен. Когда стрелки часов неумолимо приблизились к пятнадцати минутам двенадцатого, боровички повисли над стойкой. Умоляющие взоры. Только до трех. Мы закроемся на ключ, да и денег в кассе все равно нет. Все точки закрыты. Мы в здании останемся совершенно одни. Если не считать пары кошек.

Марья, перед тем как разлить шампанское и прибавить звук телевизора, закрывает на замок ключи от номеров и помещений.

Слышу, как она ворчит. Безумные наши сменщицы в предпраздничном экстазе опять что-то не учли или перепутали. Не можем досчитаться ключей.

– Чего-то в супе не хватает, а Марь Петровна?

– Да ладно, потом разберемся. Ты что, переодеваться не будешь? Новый год, девушка.

– Нас все равно никто не видит. Зачем?

– А зачем жить, все равно помрем? Быстро!

Путаясь в застежках, напяливаю припасенное, нарядное. Действительно, праздник. Могу себе позволить. Марья закрывает входную дверь. Витрина пуленепробиваема, несмотря на прозрачную сущность. Замок не просто надежен – вечен.

Мы застываем перед телевизором с тонкими стаканами. Начинают бить куранты. Громогласное «УРА» из «Корейского» доносится даже до нас. Начинает звонит телефон. Все, кто празднует дома, поздравляют смену. Такова наша традиция. Михаил не звонит, но это ничего. Зато звонит капитан, долго дышит, официально поздравляет и облегченно вешает трубку. Звонит Катерина:

– Мамочка, люблю, люблю, люблю, целую, жду! Все понравилось, он звонил?

Отвечаю, целую трубку.

А Марье звонят уже внуки. Как быстро идет время. Для женщин.

Усаживаемся перед телевизором, поедая деликатесы и разные вкусности. Холодно. Заворачиваемся в большие гостиничные пледы. За витринными стеклами холла тихо падает снег. Крупные пушистые хлопья. Красивый, чистый праздник. Неприятные скребущие звуки. По стеклу. Вставать мне лень, но звук неприятен. Марья начинает ворочаться и укоризненно поглядывает на меня. Встаю. Плед тянется за мной мохнатым шлейфом, подметая пол. Крыльцо освещено множеством гирлянд, спрятанных в витринах. Перед стеклянной дверью сидит на задних лапах кошка и передними скребется. Ужасный звук. Как будто точит когти.

– Брысь! – кричу я и шлепаю ладонью по стеклу.

От неожиданности животное взмывает сначала ввысь, потом в сторону, поднимая тучу снежных брызг. Но за секунду до этого я все-таки вижу на ступеньках и крыльце, совсем в стороне от двери, следы. От маленьких босых ног. Ветерок подхватывает снежную пыль, и крыльцо опять становится белым. Нетронутым. Нервы мне точно придется подлечить. Получить квалифицированную помощь.

В телевизоре красивые женщины в шикарных туалетах поют, танцуют и страстно целуются с бесподобными мужчинами. Обожаю фундук в шоколаде. Марья доливает мне шампанского. Буклей у нее сегодня нет.

Сквозь тональный крем не проступают морщины, стрелы Амура в полумраке уже не так беспощадны. Серые северные глаза без защитного выражения мягко блестят. Стаканы в наших руках запотели и, кажется, плачут.

– Марья Петровна, а кем ты работал до комплекса?

– Администратором в гостинице.

– А до того?

– Администратором в другой гостинице.

– Ну а до того? После школы?

Она поворачивает на свет тонкий бокал. Пузырьки медленно поднимаются на поверхность и даже взлетают над ней. Марья улыбается сама себе. И я понимаю, почему некоторые мужчины превращаются в соляные столбы. Если, конечно, она захочет, чтобы на нее обратили внимание.

– Я танцевала.

– Где?

– В разных местах. В разных ансамблях. Тогда это было почти неприлично. Смешно.

Я задаю провокационный вопрос. Марья – вдова.

– А ваш муж?

Она улыбается. Поворачивает стакан. Лучик золотого света вырывается из тонкого стекла и чертит на стойке непонятные знаки.

– У нас была копилка. Как в тех фильмах, большая глиняная кошка с узкой дыркой на голове. Подарок на свадьбу. От любящих родственников ненаглядной невестке. Для благополучия. Муж любил старинные монеты. Очень старые, редкие и дорогие. Нумизмат. Странное хобби. Он разглядывал их часами. Наигравшись, складывал в копилку. И все, потом покупал другие. У него вошло в привычку усаживаться в старое кресло-качалку, ужасно скрипучее, раскачиваться, резко выбрасывать руки, хватать свою кошку. Она тяжестью своей оттягивала ему руки, останавливая качалку. Тогда он смеялся. Почти счастливо. Но никогда у него и мысли не было разбить ее или просто вытащить оттуда монеты. Однажды он раскачался, подхватил копилку. Но она оказалась легкой. Он резко откинулся назад, потерял равновесие, упал. Кошка разбилась на мелкие черепки. Копилка была пустой. Встать он уже не смог. Инсульт. Через неделю умер, в больнице.

– А монеты?

– Их не было.

Она говорит очень спокойно, улыбаясь сама себе. Шампанское пузырится в стакане, на экране мелькают счастливые лица. А за окном идет снег, заметая все следы.

– Том, – голос у Марьи спокойный и даже немного сонный. – Ты же знаешь, что кошелек у Приблуды. И ты понимаешь, где она его взяла? А также, кто у нас залез в сейф и взял его. Украл. Себе?

Я делаю вид, что сплю. Марья пыхтит и брякает посудой. Потом затихает.

Не могу понять, от чего я проснулась. Концерт кончился, и идет какой-то старый фильм. Опять этот звук. Чертова кошка на этот раз пытается пробраться через мусоросборник. Сейчас застрянет там и будет орать. Интересно, захочет ли кто-нибудь из охраны лезть в вонючую и склизкую трубу мусоропровода в Новогоднюю ночь. Ну почему до этого гнусного животного не доходит, что в «Корейском» намного больше остатков, чем у нас. Скребется, зараза.

В мусоросборнике, узкой полутемной комнатенке, еще холодней, чем в холле. Крышка мусоропровода задвинута. Разумеется. Никто не будет сбрасывать мусор в пустой гостинице. Круглая крышка находится на уровне моей груди, жерло направлено в пол. Сейчас обломаю себе все ногти, пока открываю засов. О, если я ошибаюсь. И это крыса, а не кошка! Но крыс у нас нет. Сан Саныч гарантировал. Ага, как и тараканов. Дыхание превращается в пар, сил у меня маловато для холодного металла. Наконец засов с жутким скрежетом поддается. Отталкиваю крышку, быстро отдергиваю руки, чтобы не испачкаться.

Из мусоросборника что-то падает на пол, звуки застывают где-то вверху моего горла. Мусоросборник плывет перед глазами. Наклоняюсь и поднимаю голубой детский кошелек, у замочка написано шариковой ручкой «Лена». А из узкого железного тоннеля повисли длинные пряди черных волос. Через мгновение оттуда вяло откидывается женская рука с неестественно развернутыми в суставах пальцами и окровавленными ногтями. В тусклом свете жутко сверкают Квасины часы. Вот они глухо падают на пол. Великоват браслетик.

Кажется, что, оторвавшись от пола, я лечу обратно, как стрела. Но это мне только кажется. Ноги отказываются повиноваться, и каждый шаг приносит сильный приступ тошноты. Пространство передо мной вдруг начинает сужаться, пока не превращается в узкую сияющую щель впереди. Больше всего мне хочется упасть, свернуться и уснуть. Ничего не слышать и не видеть. Пытаюсь кричать, но воздуха не хватает. Колени подламываются, я шлепаюсь на пол, но не прекращаю ползти к свету, тянусь к нему всеми своими дрожащими мышцами. Я уже в холле, у запасной лестницы, еще чуть-чуть, и заору во все горло. Марья мне поможет. Железные пальцы хватают меня за шею и рывком поднимают над землей. В нос ударяет запах немытого потного тела, старого алкоголя и сладковатый дух какой-то травяной дряни. Я ослепла. Оглохла. И остатки моей жизни сосредоточились под этими тисками. Кажется, скоро я почувствую хруст своих позвонков. Чтобы я не отвлекалась, в бок мне упирается холодный жесткий предмет. Мокрые губы дышат мне в ухо:

– Давай кошель и ключ от входной двери. Быстро и тихо.

В телевизоре Гурченко поет о пяти минутах, холл залит предрассветным снежным светом. Марья в комнате отдыха похрапывает на кушетке. Носками дотягиваюсь до пола и медленно передвигаюсь к стойке. Время замедленной съемкой тянется с каждым моим вздохом. Но я слышу. Я слышу самый лучший звук в моей жизни. Шаги по запасной лестнице. Кто-то перескакивает со ступеньки на ступеньку и внезапно останавливается. Меня резко разворачивают от стойки. На верхней ступеньке запасной лестницы стоит «Никогда так не было».

Они вскидывают руки одновременно, выстрелы почти сливаются. Чико переступает с ноги на ногу, блестящие ботинки с острыми носами скрипят. Над его головой взлетает темный фонтан. Мелкие кусочки горячей темно-красной каши покрывают мое лицо и плечи. Он делает шаг назад, сильно сжимая мою шею. Потом падает. Я валюсь рядом и только стараюсь, чтобы непонятная красно-желтая лужа не докатилась до меня.

– Томка!!!

Марья вихрем вылетает из комнаты и столбенеет. «Никогда так не было» осторожно спускается по лестнице. Руку он не опускает. Оружие направлено в голову Марьи.

– Господи! – сдавленно стонет она и прячется за стойку. Нашу картонную стойку.

Рука «Никогда так не было» находится в полуметре от моего лба. Я не в силах отвести глаз от черноты дула, заслонившего от меня все. Я не вижу его лица, но знаю, что оно изменилось. Все планы его изменились. Действия по мере необходимости. Наверно, я его не узнаю. Если увижу.

Потом что-то происходит. Он неловко прячет оружие, перепрыгивает через огромную, расползающуюся все дальше лужу. Подхватывает валяющийся кошелек, сует его в карман. У входной двери оборачивается. Это совершенно другой, незнакомый мне человек. Лицо его страшно.

– Ключ.

Не поднимаясь из-за стойки, Марья кидает. Он ловит на лету, жестко говорит.

– Позвоните через тридцать минут. Ясно?

Марья плачет за стойкой. Дверь хлопает, через пару минут со стоянки раздается звук отъезжающего автомобиля. Колеса свистят на поворотах. Тогда я начинаю кричать. Кричу долго, чувствуя, как тянутся и рвутся связки. Марья хватает кувшин, бегает вокруг меня и поливает водой. Но мы знаем: скоро придут наши.

Когда прибежали наши, мы с Марьей лежали в комнате отдыха, обнявшись как сестры, подвывая, размазывая по лицу общие сопли и слезы. Наступил Новый год.