Номер люкс: тайны включены в стоимость

ГЛАВА 20

На смену я приползаю. Голова трещит. Сан Саныч делает презрительную физиономию. В каком виде Квася, я представляю. Болеет она еще больше, чем я. Вернее, если бы у меня было такое похмелье, общество трезвости получило бы еще одного члена в свои ряды.

А народ идет дружными рядами. Комплекс очень быстро заполняется. Марья считает купюры, шевеля губами и время от времени просматривая их на свет. Новомодной технике она тоже не больно-то доверяет. Звонит внутренний телефон. Сан Саныч трагическим голосом уведомляет, что к нам едет ревизор. Из пожарной команды.

Проверяющий толст, лыс, румян и очень весел.

– Ну-с, девочки, – игриво потирает он ручонки и подмигивает Марь Петровне. – Что мы будем делать в случае возгорания?

«Бросать все и драпать», – мрачно думаю я. Но отвечаю обреченно заучено.

– А теперь, – говорит он, – посмотрим, как вы умеете пользоваться огнетушителями.

Ну все. Ногтей – как не бывало. Пожарник бегло осматривает меня и начинает скрупулезно объяснять Марье, что делать. Так, кости его не возбуждают. А вот дородности блондинистой Марьи Петровны с начесом и стрелами Амура – это для него, как конфетка. Добродетельная Марья делает вид, что не замечает, что к чему. Поэтому, когда она совершенно случайно роняет огнетушитель на ногу инструктору, все выглядит очень достоверно. Как в жизни. Почти.

Потрепанные, но непобежденные, возвращаемся мы за стойку, где до нас царствовал Сан Саныч. И нашел кучу огрехов. Ношусь с тряпкой и щеткой. Марья, скрежеща зубами, перекалывает в папочках документы. Смотрит на меня уничтожающе.

– Ты никому ключи не давала, без оформления?

Сердце мое падает. Что за черт?

– Никому. Что, опять?

В номере накурено, объедки. Кровать вся в непонятных потеках, раковина разбита. Точно домовой.

– И это еще не все, – пожевав губами, выдает Марья. – То, что ты хотела сохранить и когда-нибудь вернуть-таки хозяину, исчезло.

Ноги перестали меня держать.

– Да в смысле?!

– В коромысле! – еле слышно рычит Марья и оглядывается. Такого испуганного взгляда, я у нее еще не видела. – Делать-то чего будем, если он очнется и заявится, а?

Но я уже практически собрала волю в кулак.

– Ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаем. И баста!

Незаметно подходит вечер. Сегодня выезжают девочки-близняшки. Отец приносит ключи. Мне в глаза он не смотрит, женщина быстро преодолевает расстояние от дверей лифта до входных. Девочки подходят к стойке, улыбаются, одновременно прикладывают правую руку к губам, потом к сердцу. Я невольно повторяю этот жест. Удачи вам. У дверей они еще раз вскидывают руки в прощальном жесте. Пока.

Приезжает Квася. Но сегодня мне не хочется ее видеть. Это уже какое-то совместное проживание, а не дружба. Она вяло тащится в бар. Попить пивка. Вот и славно. Мы с Марьей крутимся, как заводные. Насчет мрачного прогноза моя портьешка молчит. И за это спасибо. Только неприятностей мне сегодня не хватало.

Поднимаю глаза и вижу Зойку. Она беспомощно озирается. Билла нигде нет. Только не это! Еще одной дамской трагедии я уже больше не переживу. Она тоже исчезает в баре. Может быть, Квася сможет ее утешить? Надеюсь, это так.

Отчеты, бумаги, пустографы. Сколько же километров писанины я начертала за четыре года? А сколько таблиц эксель, будь они неладны? Бесконечное множество точек, запятых и т.д. и т.п. Охрана с надменным видом проверяет карты гостей на входе. Порядок важнее всего.

С совершенно безумными глазами забегает Квас. Он не может сказать ни слова, только хватает открытым ртом воздух и показывает жестами: «Где она?» Указываю направление.

Марья поднимает брови. Когда все это кончится? Сколько будут семейные истории будоражить тихую гавань?

Гавань не хочет утихомириваться. Кто-то в бассейне поскользнулся и треснулся о мокрый кафель головой. Перевязка, скорая. В «Корейском» пропала оставленная на минуту без присмотра сумка гостьи. Хозяин обещает уволить весь персонал по списку. От начала и до конца. В сауне что-то заело, и те, кто желал попарить косточки, больше напоминают синих бройлеров. Плюс ко всему один из подвыпивших гостей нашего ресторана погнался за другим, высоко занеся над головой дорогой банкетный стул. Очень дорогой. Вслед им, совершая героические для своего роста прыжки в длину, бежит метрдотель. Стул со скрежетом опустился на спину преследуемого.

– Е-мое! – завопил тот, резко затормозил и остервенело толкнул догонявшего.

Слышится страшный хруст ломающегося дерева. Два мускулистых тела падают на обломки, обливаясь кровью. Над ними, высоко подобрав юбку, дабы не забрызгать ее всякими жидкостями, стоит разъяренной фурией метрдотель. Сказав сначала все плохие слова, которые она узнала, видимо, еще в детстве, подводит итог:

– Мальчики! Быстро платите за стульчик! Не создавайте прецедента!

– Чего?! – возмущается тот, что лежит справа. – Да его подкрутить, и порядок!

Но метрдотель – дама опытная и беспощадная. Деньги содраны с особой жестокостью. Драчуны подняты, отряхнуты и даже умыты. Мне нравятся работники ресторана, которые с одинаковым вежливым выражением лица натирают фарфор и окровавленные лица бандитов.

Квася, не обращая внимания на уборщицу, вяло водящую тряпкой по полу, делает мне непонятные знаки. Выхожу из-за стойки и замечаю перепуганного Кваса. Что еще там стряслось?

Квас рассказывает, стуча зубами. Отекшая морда его бледна. По его словам, ехал он себе спокойненько. И не то, чтобы пьяный. Так, пивка выпил. Пару бутылок

«Десять!» – безжалостно констатирует Квася.

Глядь, стоит человек. Голосует. В милиционерской форме. Квас совсем было проехал, но неудобно как-то.

Квася стонет и хватается за голову.

Остановился и решил вернуться. Задним ходом.

«Чтоб ты сдох!» – с чувством говорит Квася.

Человек обрадовался и побежал навстречу. Быстро так. Ну и встретились. Человек упал. Квас сбежал. До ближайшего телефона-автомата. Оттуда дрожащим голосом вызвал скорую и покаянно позвонил в ГАИ. Сказал, что на его глазах сбили вашего человека. И дал Квасин рабочий телефон. Если что.

– А если что, это что! – вопит Квася, забыв приличия.

– Я растерялся, – лепечет Квас, и по его заросшим щекам текут настоящие слезы. – Ты же знаешь, какой я впечатлительный!

– Томка, – Квася хватается за мой форменный пиджак, как утопающий за соломинку. – Спасай. Дай на время своего капитана. Посадят идиота!

– Я не специально! – воет Квас. – А какой у вас капитан? Где взяли?

– Заткнись! – уже во весь голос визжит Квася. Я делаю шаг назад, только скандала на работе мне не хватало. Семья умоляла меня долго и предано. Звоню. Скрежеща зубами, прошу. Да, вот такая я, паучиха, как что-то надо мне, все обиды забыты. А сама-то совершенно без вкуса и желания помочь. Собственно, и без совести тоже.

Капитан появляется подтянутый и аккуратный. Как-будто и не час ночи. Слушает страшную историю с начала. Берет Кваса за шиворот и уводит. У дверей Квас затравленно озирается и умоляюще тянется к Квасе.

– Если что, ты там это...

– Иди, иди! Скотина! – напутствует его мрачная любимая, жадно прикуривая. – Глаза бы на тебя не смотрели. «Если что». Расстреляют – цветочки на могилу принесу, не беспокойся.

Квас истерически всхрапывает, но капитан решительно увлекает его за собой. Марья потрясенно качает головой.

– Девчонки! Вы почему такие несчастливые, а?

Мордочка Кваси внезапно искривляется, узкие глаза наполняются слезами. Она торопливо затягивается и смущенно сморкается.

– Марь Петровна, вот как жить дальше, а? Вот сил больше нет.

Умудренная дама снисходительно смотрит на молодую коллегу.

– Да это разве неприятности, милая? Потерять человека – вот это беда. А куда твой Квас от тебя денется?

– Да в том-то и дело! – восклицает Квася, и сигарета ломается в ее острых пальцах.

А дальше смена как смена, люди заезжают, выезжают. У кого день рождения, у кого деловые переговоры, жизнь идет своим чередом.

Кто-то осторожно постучал по стойке. Выхожу. Ноги мои налиты свинцом, голова гудит. Охранник делает знак: тихо. В былые времена я бы взбрыкнула. Что за секреты? Но не сегодня. Не сегодня. Наклоняюсь, покорно подставляя ухо. Достойное завершение сегодняшнего сумасшедшего дня. Прошу Квасю и Марь Петровну подготовить прием. Киваю охраннику.

Мы вместе поднимаемся в лифте на необходимый этаж. Напротив номера Билла, скорчившись на полу, сидит Зойка. Тихое поскуливание наполняет мою окончательно надорванную душу тупой безысходностью. Мы осторожно поднимаем ее. Поддерживая с двух сторон, заставляем идти прямо. Она повинуется, как тряпичная безвольная кукла. Мы укладываем ее в комнате отдыха и понимающе переглядываемся с Марьей. Своих надо покрывать, пока это возможно. Отдохнуть сегодня не придется – надо караулить Сан Саныча. Который иногда любит устраивать облавы. Квася дымит, как паровоз. Азиатские глаза почти совсем исчезли, превратившись в узкие щели. Боевая машина смерти, бронепоезд в боевой готовности. Зойка беззвучно плачет легкими, пьяными слезами. Утешать ее я не могу. Не умею. Свет в холле уже погасили, последние посетители давно покинули ресторан. Со стоянки слышен собачий вой. Сторож не захотел отвязать на ночь своего Барбоса. А кто не любит свободу?

Комплекс затихает. Марья прикорнула на уголке кушетки в комнате отдыха. Квася заняла ее место за стойкой, совсем по-уголовному пряча сигарету в ладони. Я с содроганием думаю о недосчитанном отчете. А внешний вид – просто фантастика. С такими мешками под глазами, не лицом комплекса, а пугалом работать. Даже охрана не перешептывается. Меня клонит в сон, но мы не сдадимся. Внезапно Квася принимает стойку охотничьей собаки. Вытягивается в струнку, глаза горят, ноздри раздуваются. Острые мелкие хищные зубки показываются из-под вздрагивающих губ. Опасное ночное существо. Через холл крадется Билл. Он видит нас и, ничего не подозревая, победоносно выбрасывает вверх большой палец в известном жесте. Очки его радостно сверкают. Лихо подкрутив усы и распахнув объятия, он направляется к Квасе.

Реакция последней предсказуема, но все равно я не успеваю среагировать вовремя. Коробка с чеками и квитанциями взмывает вверх, и миллион подотчетных документов снежным потоком ударяют в лицо злополучного Дон Жуана. Белые чеки носятся снежным вихрем по холлу, вскочившая охрана недоуменно вертит головой, протирая глаза.

– Вай? – потеряно квакает Билл.

Квася выдает длинную и неприличную фразу, где самыми доступными словами являются «гладиатор» и «кобель».

Мы всей сменой становимся на колени и начинаем собирать многочисленные финансовые документы, старательно заглядывая под столики и мягкие уголки. Билл ползает рядом, иногда с вожделением оглядывая страшную в своей ярости Квасю. Черным грозным орлом застывшую над стойкой.

– Мазахист хренов! – презрительно заключает она и уходит. На этот раз надолго. Спать в свой кабриолет.

Под утро прибывает довольный Квас. Пострадавший жив, сломанное ребро повреждением не считает. Совершенно не помнит, что с ним произошло. В связи с алкогольным опьянением. Квас поклялся быть его лучшим другом. И он слишком большой трус, чтобы не сдержать своего обещания. От счастья, что все обошлось, Квас проходит в «Корейский» и, думаю, он вернется домой через пару дней.

А вот я хочу домой. В свою маленькую крепость. Хочу спрятаться от всех. Просто тихонечко почитать, выспаться, чтобы без всяких скандалов. Чтобы все было чинно и даже местами благородно. Мечты, мечты.