Номер люкс: тайны включены в стоимость

ГЛАВА 27

Солнце пекло нещадно. Маленький мотик напоминал пони, на котором ехал дядя Степа с подружкой. Мы взбирались вверх по спиралевидной дороге, вырубленной в известняке. Белая пыль оседала на нас щедрым маскировочным материалом. На вершине холма стояла маленькая корчма, стилизованная под древнюю харчевню. Выбеленная изнутри и снаружи, с развешенными по стенам арбалетам, чучелами птиц и зверей, сетями и другими непонятными, давно забытыми вещами. Нам принесли херес, и улыбчивый смуглый хозяин решительным жестом развел его в наших стаканах. Водой. Так здесь принято. Мы чокнулись.

– Будь! – улыбнулся Мишка.

– Буду! – подняла свой тост я.

Плющ обвивал бамбуковую веранду, на Мишкино лицо падала полосатая тень. Губы чуть потрескались от жары, даже лысина загорела смешным красным загаром северянина. Белая известковая пыль превратила ресницы в светлых махаонов. В большом стакане розовое вино светилось и отбрасывало блики на белую скатерть. Далеко вниз вели широченные ступени, вырубленные прямо в горе, засыпанные землей и заботливо культивированные местными огородниками. В глубине корчмы на маленьком черно-белом экране женщина в перевернутой лодке хрипло пела о любви, зачерпывая воду породистой узкой ладонью. Над ней плыл маяк, вода просвечивала под ним. А может, она пела о памяти. О том, что в ней остается, а что исчезает. Бесследно.

Я посмотрела Михаилу в глаза. Как заколдованные мои губы сказали сами:

– Ты лучше всех. Навсегда.

Он заискивающе поклонился, сбитый с толку торжественностью момента.

– Старая скво, мудрая скво.

Я прошла мимо сотни витрин, сверкающих различными предметами немыслимой роскоши. Кроме этой. Плоскую, ярко-синюю бутылку из рифленого стекла, наполненную парафином, я увидела издалека и, несмотря на подтрунивание спутника, купила на память. Когда в номере в сумерках я зажгла эту стеклянную свечу, сказка вернулась ко мне. Синие сполохи кружились по стенам, по подушкам и превратили наши лица в маски инопланетян.

– Не знаю, что и сказать, – развел руками Мишка. – С каждым днем мне все больше хочется, чтобы ты мешала мне жить всегда. Как бы тебя еще больше приручить?

Мне хотелось спросить: «Куда же еще больше?», но он закрыл мне рот рукой. Чтобы я все не испортила. Язык мой – его враг. Но не всегда.

В день отъезда я проснулась рано. Как от толчка. Солнца еще не видно, но очень светло. Море накатывалось мелкими волнами, оставляя на пляже сухие столбики водорослей. Пол балкона приятно холодил ноги. Полотенце, вывешенное нами сушиться, унесло ветром, и оно теперь болталось на маленькой пальме. Что-то беспокоило меня.

Оглядевшись, я поняла, что. На нижнем балконе танцевал загорелый мужчина. Движения были грациозны и значимы, босые ноги отбивали такт одному ему слышимого ритма. Глаза закрыты, лицо выражает то чувство, которое всегда называли страстью. Взмах длинных темных волос, запрокинутый подбородок, чувственный рот. Вокруг бедер небрежно обмотано полотенце. Я неприлично заглянула с балкона и зачаровано смотрела на это чудо. Внезапно из окна выныривает смуглая тонка рука и прикасается кончиками пальцев к плечу танцора. Он замирает, потом нежно прижимает руку плечом к щеке. Я на цыпочках крадусь в свою комнату. Там поперек нашей широкой кровати спокойно спит высокий лысо-рыжий мужчина. Пятки, ладони и часть интимных мест оставались естественного цвета, а в остальном он был так же загорел, как и неизвестный танцор. И, мне кажется, так же красив. По крайней мере, для меня. Навсегда?

В полусне возлюбленный обнимается. Ты мой маленький, черный гринго.

В аэропорту родного города Михаил ведет себя странно: пристраивает меня в уголок и исчезает. Выгляжу я странновато: вся в пакетиках, с нетипичным для данного времени загаром и слишком довольной физиономией. Для нашего нестабильного времени.

Михаила приходится ждать долго. Я начинаю томиться, тихо проклиная всех мужчин сразу и своего в отдельности. Наконец-то он появляется. Но это совсем не тот человек, с которым мы еще сегодня утром валялись на засыпанной песком простыне. Жесткий, весь погруженный в себя, сквозь загар проступают темные пятна на скулах. От висков вниз пролегли дорожки пота, но он их даже не замечает.

– У тебя есть деньги?

Комок застревает в горле. Почему-то казалось, что мы вместе доедем до моего дома. Где нас ждут. Двоих. Но он остается здесь. Потому что так надо. Без комментариев.

Он ушел заниматься своими делами, а я осталась ждать такси. Вот тогда-то рядом бесшумно остановился Maybach. Черный, лоснящийся, словно хищник, до этого момента припаркованный в стороне. Стекло медленно опустилось. Васька. Вот как раз его-то мне здесь и не хватало. Он смотрит на меня с какой-то странной смесью обиды, насмешки и сочувствия в глазах. Наблюдал, значит. Видел, как мы с Мишкой столько времени бегали тут с перекошенными лицами

– Замерзла, Том? – хрипло спросил он. – Подвезти до дома?

Сопротивляться не было сил. Я кивнула, потом села в мягкое кожаное кресло, чувствуя, как тепло обволакивает тело. Maybach плавно тронулся с места, унося прочь от аэропорта, прямо в объятия прошлого, от которого я так отчаянно пыталась убежать. В салоне Maybach повисла тишина, прерываемая лишь тихим мурлыканьем мотора. Я старалась не смотреть на Ваську, не отрываясь от окна, в котором мелькали огни приближающегося города.

– Расстроилась, Том? – вдруг нарушил тишину Васька. – С принцами такое случается. Дела королевские, они такие, все всерьез.

У меня не осталось сил даже огрызнуться. Васька усмехнулся, но промолчал. Через некоторое время он добавил, не отрывая взгляда от дороги:

– А вот я, Том, никогда бы так не поступил. Я тебя ценил, между прочим. Ты знаешь.

Он замолчал, давая время осмыслить его слова. Потом повернул голову, и я невольно встретилась с ним взглядом. В его глазах плясали знакомые черти, я почувствовала, как по телу пробегает предательская дрожь. Ну, только этого еще не хватало! Не доедем! Он снова отвернулся к дороге. Я протянула руку и коснулась его плеча. Кончиками пальцев ощутила напряженные мышцы под тонкой тканью.

– Вась… – тихо позвала, и собственный голос показался мне чужим, – ну будь ты человеком. Не смейся. Мне… мне больно. Правда.

Не ждала от него сочувствия, не надеялась на понимание. Васька молчал, и это молчание казалось невыносимым. Прошла целая вечность, прежде чем он медленно ответил, не поворачивая головы:

– Я и не смеюсь, Том. Так, накатило. Извини.

В нем чувствовалась такая глухая тоска, что я не убрала руку с его плеча, и напряжение постепенно покинуло нас. Ехали молча. Все-таки трудно быть человеком. Всем.

Дома мне никто не задал вопросов, и очень быстро меня оставили в покое. Кроме Катерины. Она подползла ко мне под бочок, обняла и счастливо заснула. Ее теплая ладошка закрыла мой нос и рот, поэтому пришлось чуть закинуть голову, чтобы слезы не намочили ее.