После развода. Муж бывшим не бывает

Эпилог

Лика. Два года спустя

Два года без него были похожи на тоску.

Лютую, серую, беспроглядную.

С привкусом залежалого мороженого. Там кристаллики воды уже образовались в морозилке, и когда ешь его, оно хрустит на зубах.

Два года без него обернулись чередой постоянного неверия самой себе.

В первую очередь с Кондратием.

Я бы хотела сказать, что у нас с ним так все круто вышло. Прям зажигали не по- детски.

Но нет.

Ничего у нас с ним не вышло, и как только он понял, что я вообще не готова шагнуть ни в какие отношения, он тактично исчез.

Я все-таки ему призналась:

— Мне очень тяжело без мужа ни финансово, ни в бытовом плане. Мне просто очень не хватает его. В принципе.

— Он же у тебя не самый дурной человек.

А я понимала, что человек он очень хороший, но иногда даже хорошие люди совершают дурные поступки.

— Он у меня… Самый лучший. — все же, призналась я, ставя точку.

Мне не нужен был не мужчина для постели, ни какой-то друг. советник или ещё что-то в этом роде.

Мне нужен был Глеб.

Два года — это достаточно много времени для того, чтобы понять это.

Но чем больше времени проходило, тем страшнее становилось от того, что он ничего не делает, и я ничего не делаю.

Я не могла просто ничего сделать, потому что изменял он, а не я.

Измена, она же не показатель того, что человека не любят Хотя, может быть, показатель, но я не была уверена, что это в нашем случае так.

Я это ощущала по-другому.

Измена для меня — это неуверенность собственная, что он предпочёл другую. И поэтому у меня были руки и ноги связаны. Чтобы мне сделать шаг, это нужно было перерубить все узлы и подвергнуться тому, что я окажусь не права.

Ему ничего не нужно будет.

Буду, как дура, стоять у него на пороге квартиры. Хлопать глазами и чувствовать себя настолько жалкой, что проще потом будет влететь в кирпичную стену на машине.

А ещё за эти два года до меня дошло, наверное, очень странное осознание того, что там, где хорошо вдвоём никогда не появится кто-то третий.

И мне понадобилось безумно много лет для того, осознать, если бы не его измена, я бы этого даже не поняла и, возвращаясь назад, раскладывая по кусочкам пазла декрет Кристины, мою работу, загруженность, я все равно оставалась при своём мнении, что я обязана была помочь собственной дочери, чтобы она не переживала тот самый ужас, который был у меня.

Противная мыслишка о том, что все это можно было делегировать, все это можно было построить иначе, состыковать работу так, чтобы муж у меня получал не только чистые рубашки и горячий обед, а нечто большее.

Вот эта дебильная мысль, она никуда не девалась, она, словно укор, висела надо мной.

После Кондратия я познакомилась с одним бизнесменом Фоминым. Он покупал один из моих салонов для своей дочки, был дважды женат, дважды в разводе.

Рассказывал смешные анекдоты, от которых больше сам смеялся и посматривал на меня с таким ожиданием, словно бы я должна была что-то сделать.

Мне казалось, что, может быть, старый одноклассник не мог заставить меня поверить в то, что у меня действительно может кто-то быть кроме Глеба. Но после второй встречи с Фоминым я взяла тихонечко свою личную жизнь, собрала в котомку все её вещи и поставила чёртов крест.

Наверное, будет как-то неправильно рассуждать о том, что я повела себя слишком легкомысленно или ещё как-то, потому что я подозревала, что я в своём праве.

Я уже в разводе, а он когда уходил к другой — был в браке. Я, в отличие от него, не переходила черту. Но от этого было не легче, и поэтому, несмотря на то, что от меня не съехала Кристина, продолжала жить со мной, я все равно душилась болью, которую никому не показывала, старалась держать её в себе и контролировать.

— Мам…

Кристина умела подбирать самое неудобное время, когда меня накрывало то отчаянием, то горем, то по-настоящему волчьей тоской: это когда луна в небе, а вой стоит такой, что сердце замирает.

— Я приглашу папу на выходных?

— Конечно. — Пожала я плечами.

Я не пыталась развернуть ситуацию так, чтобы Кристина не общалась с Глебом, Сашка с Лерой не общались с Глебом. Нет, это было абсолютно не нужно. Как бы в начале не было все дерьмово, но Глеб был прав.

Когда вся семья узнала про измену, мы поступили, наверное, неправильно, слишком прагматично, и правильны были слова Глеба о том, что тогда у нас не было ничего, но была любовь, а сейчас у нас всего дофига, даже денег, а любви вот уже нет.

Вот глядя сейчас на отношение в семье, на то, как дети относились к отцу, внуки относились к деду, я понимала, что Глеб сделал верную заметку: сейчас было все, кроме любви, но слава Богу, он ошибался, потому что любовь сидела где-то глубоко в каждом.

И Кристина украдкой поправляла отцу воротник, гладила по груди и, вставая на носочки, тихо спрашивала:

— Ты был у врачей? Все нормально с сосудами?

И Костя слегка смущённо признавался в том, что..

— Если б не отец, я бы не выдержал в этом дурдоме. Потому что это дерьмово, когда не знаешь человека, но при этом с ним у тебя есть ребёнок. Просто к чёртовой матери отсутствует какое-либо понимание.

И тихо признавалась Дина.

— Папа Глеб. Он... Он много делал и делает для того, чтобы наши дети жили в мире и спокойствии.

И от этого больно так становилось. Потому что я и сама знала, сколько и что делал для семьи Глеб.

— Привет — Сказала я вечером, когда он заехал к Кристине с детьми.

Дочка увела двойняшек в сторону дома. Или они увели её, чтобы показывать новый муравейник, а Глеб остался ждать их на качелях.

Впервые за два года я рискнула просто сесть рядом. Мы виделись все это время, но подчёркнуто вежливо общались о детях и о внуках.

— Здравствуй, — шепнул Глеб, протягивая руку мне ладонью вверх. Я дотронулась кончиками пальцев до его горячей кожи и вздрогнула, медленно опустилась рядом, оттолкнулась ногами от земли.

— Лето в этом году хорошее. — зачем-то произнесла я, глядя в никуда.

— Неплохое, не думала в бассейн поставить?

Пожала плечами.

— Это ж столько сил. Ты представляешь, что сначала котлован, потом система очистки, фильтрации, а потом что нам с ним зимой делать?

— Его консервируют, — повернувшись ко мне, искоса поглядел Глеб.

Я взмахнул руками.

— вот ещё консервировать, ещё специальный каркас для закрывания делать. Да зачем он?

— Детям веселее бы было.

Я тяжело вздохнула.

— Знаешь, — Глеб дотронулся до перекладины, оттолкнулся от неё, качели разогнались, и я перехватила подлокотник. — Я вот все думаю, что бы было если бы я тогда просто устроил скандал.

Я посмотрела на бывшего мужа с той долей шока, которая могла быть у матери.

— Было бы все плохо.

— Явно не хуже, чем сейчас.

— Ты что, собрался себя винить за то, что не рискнул и не поставил точку?

— Да не то чтобы винить, а просто стал понимать, что некоторые вещи как ложка дороги к обеду.

— А ты хочешь сказать, что тогда это было необходимо?

— Да, — мягко произнёс Глеб и снова приподнял руку, разворачивая её ладонью вверх. — Например, как сейчас безумно необходимо просто сказать о том, что я очень люблю. Понимаю, что не обосрался со своей любовью никому. Но знаешь, как-то так оказалось, что когда у меня отобрали любовь, мне ничего другого не нужно. Может быть, устроил бы я тогда скандал, разругались бы в пух и прах, потерял бы я тогда свою любовь и не дёрнулся бы с места. Ходил озадаченный, в попытке вернуть её. Так что не к тому скандал нужен был, а совсем к другому.

И молчание так долго длилось, что мне показалось, замерло время.

Его ладонь дрожала, я видела, как слегка напрягались мышцы. Но в то же время венка пульса на запястье вибрировала с такой частотой, что можно не быть провидцем, чтобы понять, что Глеб боялся.

Я прикрыла глаза.

Ладонь взлетела.

Указательный и средний пальцы, аккуратно прошлись по дорожке вен под манжету рубашки.

Глеб выдохнул рвано. И нервно.

— я знаешь, лучше, наверное, сказать позже, после и поздно, чем не говорить вообще. Я очень сильно люблю тебя. Ту девчонку с косой. Ту женщину с двойняшками. И самое хорошее во всем этом, что мне оказалось без разницы, в каком статусе любить тебя: жены, бывшей жены, потерянной любви.

— Тебе же Градов запретил. — Всхлипнула я, перехватывая пальцами его запястье, все равно не смогла обхватить. А Глеб тихонько прошёлся мне по внутренней стороне предплечья.

— Градов вообще очень умные вещи говорил всегда. Особенно о том, что иногда надо отдать все. Делать так, чтобы вспоминалось только хорошее. У тебя получилось, я вспоминаю только хорошее, что было между мной и тобой.

— У тебя, наверное, тоже, — честно призналась я. — Потому что я бы очень хотела вспоминать как можно чаще о том, что ты меня предал. Вместо этого я вспоминаю о том, как ты Костю учил кататься на велосипеде. А Крис на плече носил. все чаще я вспоминаю о том, как я засыпала с тобой.

— Прости меня, пожалуйста, — тихо шепнул Глеб, наклоняясь ко мне. А я всхлипнула совсем некрасиво, по-детски. Что было сил, ударилась лбом ему в плечо. Потянулась, чтобы перехватить пальцами за шею. Я ощутила, что Глеб обнял и прижал. — Прости меня. Хотя это простить невозможно. И клятвы мои сейчас звучать будут, наверное, слишком фальшиво. Но я обещаю, что то, что произошло, окажется навсегда в прошлом, окажется самым страшным в нашей с тобой жизни. Я обещаю, что ничего более ужасного никогда не произойдёт. И равносильно страшное тоже не случится. Я обещаю, что наши дети будут самыми счастливыми. А внуки вырастут и порадуют нас ещё не раз, я обещаю, что когда-нибудь я добьюсь твоего доверия снова. А ещё я обещаю. Всегда устраивать скандал.

Вместе со слезами из меня вырвался смех.

Я уткнулась Глебу в шею и, содрогаясь то ли от страха, то ли от счастья, выдохнула тяжело.

— Прощение это всегда дар. Но я не хочу никаких подарков, Глеб. Я просто признаюсь, что я тебя понимаю.

Его руки обхватили меня. Ещё сильнее я вдавилась в мужа. И тихо заскулила, а Глеб только гладил меня по голове и обещал, что я больше никогда не буду плакать.

Врал, конечно…

Но уже через год я громче смеялась. Потому что наконец-таки случился тот его долгожданный круиз. Случился мой обгорелый нос и шляпа с широкими полями, а ещё фотки, где я придерживаю эту дурацкую шляпу опираюсь о бортик лайнера, щуря глаза от яркого солнца.

— Ты, главное, улыбайся всегда. — Попросил Глеб.

А я, вздохнув, призналась.

— А ты больше не заставляй меня плакать.

Конец.