Слишком хорошая

87

Наташа

Старший зашёл на кухню, когда она уже заканчивала мыть посуду и убирать со стола.

— Мам, я хотел спросить, — начал Димка таким тоном, что Наташа сразу поняла, о чём будет разговор, и мимолётно улыбнулась, стараясь не смотреть на сына. Ей почему-то казалось, что так ему будет легче.

Ох уж эти дети, особенно великовозрастные. Даже вырастая, они стесняются говорить с родителями о чувствах.

— Этот Ма-акс, — протянул Димка и, запнувшись, замолчал. Наташа услышала какой-то странный звук и, всё-таки обернувшись, заметила, что сын нервно скребёт пальцами подбородок.

— Не чешись, денег не будет.

— А? — Старший заморгал на неё глазами, а потом, осознав, что она пошутила, улыбнулся и опустил ладонь. — Ладно, не буду. Так вот, этот Макс… Ты о нём тогда говорила?

Наверное, ещё одиннадцать лет назад Наташа ни за что не призналась бы. Но с тех пор утекло слишком много воды… И она сама давно была слишком взрослой девочкой.

— Да, о нём.

— Хм… — Сын вновь попытался почесать подбородок, но сдержался. — А почему, мам? Я всё смотрел на него и пытался понять. Если он не женат… Нормальный вроде мужик-то. И ты ему явно очень нравишься, это видно.

Последние Димкины слова подействовали на Наташу как удар под дых — неожиданно стало трудно дышать, но она быстро справилась с собой.

А ведь ещё несколько дней назад, спроси её кто-нибудь о чувствах Карелина по отношению к ней, Наташа сказала бы: да ничего он не чувствует, не нужна она ему. И не сомневалась бы в своём ответе нисколько.

Три дня — и мир перевернулся с ног на голову.

Вот теперь стоит она башкой вниз — и не знает, а что можно ответить сыну? Так, чтобы вкратце, и в то же время понятно было.

— Мы просто с ним дураки оба, — ответила в итоге, усмехнувшись. — Мы поссорились… давно. И все эти годы думали, что равнодушны друг к другу. Недавно только выяснили, что это совсем не так, но… В общем, поздно уже, Дим.

— Почему поздно? — поднял брови её старший ребёнок. — Вам даже до пенсии ещё пара десятков лет.

«Даже до пенсии». Ох уж эта современная молодёжь! Как будто слово «пенсия» — синоним слова «гроб»!

— Дело не в пенсии, — фыркнула Наташа. — Просто у Макса нет семьи. Ему бы своих детей, тем более, средства их содержать у него есть. Десять лет назад я могла бы родить… Но сейчас это почти безумие. Нет у меня ни желания, ни здоровья, чтобы в сорок с лишним лет третьего ребёнка рожать.

Дима так на неё в этот момент смотрел… Наташе стало одновременно и неловко, и умильно. Неловко — потому что она за глаза рассуждала о том, что нужно Карелину, а умильно — потому что Димка выглядел сейчас мальчишкой, впервые задумавшимся о том, что от любви мужчины и женщины случаются дети.

— Мам, — он вдруг улыбнулся, светло и будто как-то знающе, — а ведь то, что ты об этом вообще говоришь сейчас, значит, что сама хотела бы, но возможно, боишься. Потому что если бы не хотела… Мне кажется, ты бы озвучила мне другую причину. Мало ли этих «поздно»…

— Ты потом поймёшь, Дим, — ответила Наташа и, не выдержав, погладила старшего сына по плечу, — потом, когда у тебя появится свой ребёнок. Это не мгновение всё же, а непрерывный процесс… Сначала вынашивание, потом взросление и воспитание. Много трудностей, проблем, страхов. И когда думаешь о радостях — да, хочешь испытать что-то подобное ещё раз. Но следом приходят воспоминания о чём-нибудь ином — о болезнях, о ваших разочарованиях, о собственной усталости. Ты этого не знаешь, но много раз, когда вы с Егором росли, я чувствовала жуткое отчаяние и беспомощность, разрываясь между вашими проблемами и своими обязанностями. Порой мне казалось, что я не выдержу, сломаюсь. Но потом я вспоминала о вас, повторяла себе: «Ты мама, ты должна» — и шла дальше.

Дима очень внимательно слушал, а когда она замолчала, наклонился и крепко обнял, прошептав на ухо чуть дрожащим голосом:

— Ты самая лучшая. Я люблю тебя, мам.

И сразу стало так хорошо, будто внутри, в душе, расцвели первые весенние цветы.