Сломанный Свет

Глава 11. Маяк и корабль

Автосервис

"СТО Север"

Кирилл и его отец уже несколько часов возились в автосервисе, где он подрабатывал, чинили старый автомобиль, который когда-то был гордостью их семьи. Папа обычно проводил за ремонтом немало времени, любил возиться с техникой, а Кирилл поддерживал его, зная, как важно для отца не просто починить машину, но и почувствовать себя на месте. Их молчаливое общение было привычным — они понимали друг друга без лишних слов.

Сегодня Кирилл был не в своей тарелке. Он всё больше злился на себя за то, что не смог разобраться в своих чувствах. На его лице оставались следы усталости и разочарования, хотя внешне он старался скрыть это. Он продолжал крутить гайки на двигателе, но его движения были резкими, неточными, словно он хотел выместить на машине свою внутреннюю боль.

Отец заметил, что с сыном что-то не так. Сколько лет они уже работали вместе, и за всё это время он научился читать даже малейшие изменения в настроении Кирилла. Положив ключи на верстак, он встал и, подойдя ближе, положил руку на плечо сына.

— Ты чем-то озабочен, Кир? — тихо сказал он, его голос был ровным, спокойным.

Кирилл продолжал что-то делать с машиной, он уже не понимал, что чинит, его мысли были далеко. Взгляд его был затуманен.

— Всё нормально, — буркнул он, не отрываясь от работы. Но отец знал: когда его сын так отвечает, значит, что-то явно не в порядке.

Отец подождал, пока Кирилл сделает ещё несколько движений, а затем, с лёгкой улыбкой, вытащил сигарету и поджёг её, присаживаясь на старый стул рядом с сыном.

— Ты ведь мне не скажешь, что всё в порядке, — сказал он, выдыхая дым в воздух. — Да и сам не веришь в это. Давай, расскажи, что тебя беспокоит. Я ведь знаю, что ты не просто так здесь. Ты привык за работой быть сосредоточенным, а сейчас… Сейчас ты куда-то ушёл.

Кирилл помолчал. Словно осознал, что ему не хватает не только физической работы, но и честного разговора с тем, кто его понимает. Он поставил инструмент на стол и повернулся к отцу.

— Знаешь, я вот что думаю... — Кирилл замедлил речь, словно пытался найти правильные слова. — Ева. Она исчезла. Перевелась в другой институт. Я всё же оттолкнул её, и теперь… пусто как-то. Я даже не понимаю, что со мной происходит. Я ведь раньше так раздражался на неё. А теперь, когда её нет, что-то внутри опустело.

Отец посмотрел на сына, его глаза не были строгими, наоборот — он смотрел на него с пониманием и даже лёгкой заботой. Он выдохнул дым и сказал спокойно:

— Ты знаешь, Кирилл, люди часто так поступают. Когда всё слишком близко и слишком сильно, мы начинаем это отталкивать, потому что боимся, что потеряем себя. Но на самом деле ты просто был её опорой. Ты не просто спас её, ты стал для неё чем-то большим. Ты был как маяк для потерянного корабля. И вот теперь, когда этот корабль уплыл, ты чувствуешь пустоту. Но это нормально.

Кирилл несколько секунд молчал, переваривая слова отца. Он чувствовал, как тяжесть на сердце понемногу уходит, но понимание того, что ему нужно искать новый путь, не оставляло его.

— Ты считаешь, что я был для неё маяком? — всё-таки осмелился спросить он.

Отец кивнул, улыбнувшись, и снова сделал пару затяжек.

— Конечно. Ты для неё был человеком, которому она могла доверять. Ты был её стабилизацией. Ты был тем, к чему она тянулась, когда мир вокруг неё рушился. А теперь она решила двигаться дальше, потому что, возможно, она поняла, что ей нужно найти свой путь. Она не хочет оставаться в тени твоего света. И это, сын, тоже очень важный шаг.

Кирилл задумался, а его лицо немного смягчилось. Он знал, что отец не просто говорит для того, чтобы утешить его. Он всегда говорил так, чтобы заставить подумать, дать понять, что правильное решение всегда рядом.

— Ты… ты как-то совсем по-другому говоришь, чем я себе это представлял. Ты её понимаешь, да?

Отец вздохнул, снял сигарету с губ и вытер руки об тряпку.

— Я её понимаю, да. Ева не плохая девушка, Кирилл. Она прошла через многое, и тебе, может, не всегда было видно, но она искала в тебе ту точку опоры, которой ей не хватало. Ты был тем, кто её спас, но ты и стал её надеждой. Ты светил для неё, и теперь ей нужно научиться быть светом для себя самой. Ты не можешь всю жизнь быть её светом, понимаешь? Ты должен быть своим светом. Так и она. Не сильно я это, философствую? — отец улыбнулся.

Кирилл задумчиво кивнул, его взгляд был глубоким. Он понимал, что отец прав. Он не мог быть кем-то для Евы, если не научится быть собой. И её уход был, может, и больным, но он был частью её взросления, её пути.

— Значит, я не должен думать, что она ушла, потому что я её потерял. Это её путь, и она ищет свой свет?

Отец мягко кивнул.

— Да. Она ищет свой путь. А ты… ты тоже ищешь. Теперь твой шаг.

Кирилл посмотрел на старую машину и выдохнул, почувствовав облегчение. Он начал понимать, что каждый из них теперь стоит на пороге нового пути. И этот путь был не конец, а начало.

Кварира Кирилла

Кир захлопнул за собой дверь. В прихожей темно — будто и не вечер, а глубокая ночь. Молчание квартиры только подчеркнуло хлюпанье дождя за окном и редкие гудки машин. Кирилл сбросил рюкзак, прошёл в комнату, не включая свет. Пусть будет так. Полумрак.

Он сел на край кровати. Потёр лицо. Промокшие кроссовки оставили следы на полу, но ему было всё равно. На улице — холодная, злая весна. Слякоть. Мир будто промок до костей, и он сам — вместе с ним.

«Да. Я эгоист», — подумал он. — «Хотел, чтобы она была рядом. Всё время. Даже если мне казалось, что это неправильно. Хотел, чтобы смотрела так, будто я её спаситель. Её якорь. Её смысл».

— Я сам этого хотел…

Он поднял глаза на тусклое окно с распахнутыми бежевыми занавесками. На стекле медленно ползли капли, оставляя разводы. Машины проезжали мимо внизу, разбрызгивая серую жижу.

«Она была... светом, — шептал про себя. — Самым настоящим. Чистой, как утро без тревоги. Она смотрела в мир, как ребёнок, без двойного дна. Господи, ну кто сейчас такой ещё есть?.. Она была — как иллюстрация к жизни, которую хочется беречь. Искренняя. Глупая. Да. Но живая».

Он с усилием поднялся и открыл ящик деревянного письменного стола. Порыв. Руки действуют раньше, чем разум успевает остановить. Вынул из старого альбома несколько аккуратно сложенных открыток. Доставал их как-то рефлекторно, чтобы спрятать — но так и не выбросил.

«Моему защитнику», — на 23 февраля. Мелкий, аккуратный почерк.

Открытка ко дню рождения с воздушным шариком и глупой совой. Сама рисовала...

И, наконец, маленькое, вырезанное сердечко на тонком картоне. На нем — аккуратные акварельные штрихи. И надпись:

"Ты есть. Значит, мне не страшно."

Он провёл пальцем по краю.

— Да чтоб тебя, Ева... — он понимал, что это были самые настоящие подарки. Ни один человек в жизни так не вкладывался в него... Не вещами. Сердцем.

Кирилл усмехнулся, но в этой усмешке была боль. Он оперся лбом о холодное оконное стекло. Глядел, как мир снаружи бежит, гудит, брызжет.

«Господи! Я хотел, чтобы она исцелилась. Чтобы встала на ноги. Чтобы не зависела от меня. Да я до сих пор хочу этого. И при этом... мне страшно, что когда она исцелится — больше не будет любить меня. А я... я не готов. Не готов, что этот свет уйдёт совсем».

Он зажмурился. Сердце билось глухо, будто кто-то стучал изнутри.

«Почему именно сейчас её образ лезет в голову? Почему именно сейчас вижу, как она где-то там, может быть, тоже смотрит в окно этого города, и думает обо мне?.. Или уже нет?»

Кирилл стиснул кулаки. Сдержанно. Резко.

Глубоко внутри он ощущал себя всё ещё тем мальчишкой, которого когда-то выбрали спасителем. А он... не знал, как себя вести, когда быть просто

рядом

оказалось сложнее, чем быть героем.

Он долго стоял у окна, пока лоб не начал неметь от холодного стекла. Наконец, оттолкнулся, тяжело выдохнул и шагнул к кровати. Снял футболку, откинул ее на стул. Не включая света, просто упал на спину, раскинув руки, глядя в потолок, которого почти не видно в полутьме.

Комната казалась чужой. Он чувствовал, как напряжение тянет в плечах, как будто он нес на себе кого-то, кто давно должен был уйти. Он потер лицо обеими руками, ладонями надавливая на глаза — будто хотел стереть из себя мысли.

Но они не исчезали. Напротив, теперь они становились образами.

Вот Ева — в мягком полусвете, в белой широкой футболке оверсайз, сидит на подоконнике, босая, с кружкой чая в руках. Волосы распущены, чуть влажные, как после душа, струятся по плечам. Она смотрит на него неуверенно, почти испуганно, но губы при этом прикушены — невольно. И он знает этот взгляд. В нём не только доверие. Там — желание. Осторожное, будто она сама боится того, что чувствует.

Кирилл прикрыл глаза. Мысленно перенёсся туда, где всё иначе. Где нет прошлого, нет боли, только этот момент. Она тянется к нему — медленно, как будто сомневается, имеет ли право. Тонкие пальцы касаются его щеки, и в этом жесте больше интимности, чем в сотне слов.

Он вспоминает, как однажды она стояла слишком близко. Её дыхание щекотало ему шею, и он чувствовал запах ванили и чего-то почти детского — как горячее молоко с мёдом. Она тогда отвела глаза, но он видел, как дрогнули её ресницы. Как загорались щёки. Она не играла. Никогда. Всё, что было между ними, было настоящим. Даже её желание.

В его мыслях она рядом. Вся такая теплая, хрупкая, живая. В коротком домашнем платье, что облегает талию, но спадает с плеча. Он не может вспомнить, видел ли её в таком на самом деле, или это уже рисует сознание. Но в этом образе не было пошлости. Только больная, притягательная близость.

«Вот ты и проникла в меня, да?.. Без стука. Без разрешения», — подумал он, глядя в темноту. Сердце билось глухо, медленно. Он провёл ладонью по груди, словно хотел унять что-то внутри.

«Мне не просто не хватает тебя, Ева. Мне... плохо без тебя. Но хуже от мысли, что я тебе во вред. Но, что если ты меня забудешь… и тебе станет легче. А мне — наоборот».

Он тяжело вздохнул и закрыл глаза.

Тьма не приносила покоя. В ней теперь была она. Вся. До последнего взгляда, до последнего акварельного мазка на тех глупых открытках. И, кажется, он сам больше не знал — отпускает ли её... или с каждым днём держит всё крепче.

«Я прогнал её, чтобы она могла дышать.

А теперь задыхаюсь сам.»

— Кирилл