Сломанный Свет

Глаза 12. Становление

— Я узнал тебя на картине.

— А я — наконец-то узнала себя.

— Кирилл, Ева.

Ева привыкала к своему новому ритму жизни. В новом вузе она чувствовала себя в своей тарелке. Дизайн и искусство стали для неё чем-то родным и естественным. Когда она рисовала, мир вокруг исчезал, она погружалась в процесс, и её картины становились отражением её внутреннего состояния — лёгкие, свободные, как сама она теперь. В её картинах появлялись облака, горы, люди, но не те, что когда-то были её страхами и сомнениями. Нет, теперь её работы были о силе, о спокойствии и гармонии.

Ева постепенно входила в свой ритм — мягкий, но уверенный, как джазовая импровизация, в которой наконец-то стало слышно её собственный голос. Новый вуз оказался не просто другим — он был словно сценой, на которой она могла быть собой. Мир дизайна и искусства обнимал её с теплом, которого ей так не хватало раньше. Она ощущала, как с каждым наброском, каждым мазком кисти становится легче дышать. Это было как дыхание после долгого погружения — вдох, и ты живёшь.

В её рисунках теперь было что-то невесомое. Там были облака, что тают в рассвете, были горы, вздымающиеся к небу, были силуэты людей — уже не тех, кто причинял боль или вызывал сомнение, а тех, кто внутри неё самой. Спокойных. Уверенных. Настоящих.

Сегодня, когда Ева сидела в мастерской, протирая кисти, закончив очередную работу, к ней подошла одногруппница — Серафима, неунывающая и всегда с такой длинной густой косой, как у царевны Варвары-красы.

— Вау... — выдохнула Серафима, остановившись перед картиной. — Ты серьёзно? Это... это обалденно.

На холсте Евы — молодой человек стоял на вершине горы. Его спина была обнажена, тело расслаблено, как будто он только что сбросил с себя тяжесть мира. В его позе читалась безмятежность, в каждой линии — ощущение полёта.

— Ты его с кого-то рисовала? — Серафима обернулась к Еве, ее карие глаза искрились от восхищения. — Он... не знаю, он будто дышит. Он настоящий.

Ева медленно подошла к картине и встала рядом. В её глазах блеснул свет — не ностальгии, а понимания.

— Это мой друг, — сказала она с лёгкой, но уверенной улыбкой.

— Друг? — Сима прищурилась, закусив губу. — То есть... реальный человек?

— Возможно, — Ева хитро улыбнулась и сложила кисти в стакан. — Он больше, как... отражение. То, что я сейчас чувствую. Кем я становлюсь. Но еще я рада его освобождению…

Сима уставилась на картину, и в её взгляде появилось уважение.

— Эх... Это сильно. — вздохнула Сима и достала яблоко из сумки. — А я вот всё штампую каких-то одинаковых мужиков. Всё, знаешь, такие блондинистые, нахальные, самодовольные, как будто по каталогу. А у тебя — живая душа. Тебе надо выставляться, серьёзно, — улыбнулась Сима и откусила яблоко.

Ева рассмеялась, но внутри неё поселилось странное тепло. Она и сама чувствовала: этот портрет — не просто искусство. Это был её манифест. Картина стала освобождением.

Последние недели текли, как весенний ручей после долгой стужи — легко, искристо, непривычно звонко. Ева будто сбросила с себя старую кожу: неуверенность, обиды, вечное напряжение. Она больше не сутулилась за партой, не прятала глаза, не сворачивала разговоры в сторону.

Теперь она приходила в универ немного раньше, с термокружкой кофе в руках, в мягких свитерах и струящихся платьях, как будто её настроение теперь тоже имело текстуру. Её любимое — светло-песочное, с тонкой серебристой вышивкой — стало для неё чем-то вроде доспехов. Никаких масок. Только свет.

На парах она часто смеялась — звонко, без оглядки. Она снова рисовала с душой, а не для зачёта, снова жила, а не выживала. Серафима даже как-то пошутила:

— Ева, ты сияешь. Ты влюбилась?

На что она только пожимала плечами и улыбалась.

— В себя. Наконец-то.

Однажды, после лекции по теории цвета, к ней подошёл одногруппник Денис — высокий, слишком худой, с вечно спутанными волосами и фирменной футболкой «Психоделическая пицца», где сыр стекал, как лава.

— Эй, художница, — он облокотился на парту. — Сегодня вечером кое-что намечается. Танцы, шум, угар, но в пределах разумного. В клубе на Спортивной. Ты с нами?

Ева отложила скетчбук и подняла удивленно брови.

— Ты всегда, Дэн, так пафосно зовёшь куда-то, как будто это подземный карнавал с закрытым входом.

— Ну... — он пожал плечами, ухмыльнулся. — Может, так оно и есть. Будет весело, сто процентов. Серафима уже у отца отпросилась, Вика тоже, даже Женька, которая обычно на котиков дома залипает.

Ева на секунду задумалась, играя пальцами с краем шарфа.

— Знаешь... я пойду. Мне давно хотелось выбраться куда-то не в свитере и не с планшетом под мышкой.

—

Йес!

— Денис хлопнул в ладоши. — Договорились. В восемь — у входа.

Они собрались у клуба, как обещал Денис. Неоновая вывеска «ChillBox» пульсировала голубым светом, словно в такт пульсу ночного города. В воздухе стоял запах сирени, сигарет и чего-то жареного — в соседнем дворике продавали чуррос.

Вика вертелась на каблуках:

— О, вот это ночная жизнь! Дайте мне музыку и хоть одного красавчика, и я забуду, что у нас сессия через две недели.

Но у входа их встретил охранник с лицом бетонной плиты.

— Сегодня закрытая вечеринка. Хоккеисты празднуют победу. Только по спискам. Сожалею.

— Бли-и-ин, — выдохнула Вика и тут же сделала шаг назад, задумчиво поджав губы. — Ну ничего. Я знаю кого просить о помощи.

Через пару минут она вернулась, как настоящая фея из закулисья, неся в руках пёструю охапку масок — с перьями, блёстками и даже ушками. Которые молодые дизайнеры с радостью начали примерять.

— Та-дам! — она вручила Еве самую необычную: бирюзовую, с заячьими ушами и мягким бархатом по краям. — Это наш пропуск. Персонал по пятницам в масках, у меня там знакомые в баре. Главное — уверенно пройти. И улыбайся, как будто ты тут звезда.

— Это что, модный маскарад? — Ева рассмеялась, прикладывая маску к лицу. — Я похожа на анимешного шпиона.

— Ты похожа на героиню своего фильма. Погнали, зайка, — подмигнула Вика.

Клуб встретил их вспышками света, ударной волной басов и лёгким запахом дыма. Музыка была как поток — в неё можно было провалиться, раствориться, стать её частью. На сцене играла местная группа: барабаны, вокалист с хрипотцой, ритм, в который невозможно было не попасть телом.

Ева кружилась на танцполе, волосы развевались, маска чуть сползала, но ей было всё равно. Ноги будто сами знали, куда идти, руки — как двигаться. В этот момент она не думала ни о прошлом, ни о будущем. Только здесь. Только сейчас.

— Погнали, там стол со всякими вкусняшками — Вика тянула её за руку, словно в другой мир.

И в этом мире — мягкие диваны, стеклянные бокалы, свет, приглушённый до уровня таинственности. Она остановилась возле милых столиков с угощениями, чуть отдышавшись, и потянулась за бокалом с лимонадом, когда взгляд её зацепился за одну фигуру, в том месте, где сияла жёлтым светом табличка

VIP

.

Кирилл.

Он сидел на диване, откинувшись, в черной футболке, что не скрывала его развитые предплечья, с витьеватой татуировкой, и тёмных джинсах. Рядом — его друзья в спортивных куртках, кто-то говорил, кто-то смеялся, кто-то показывал видео на телефоне.

Но он — он был отстранён. И, будто почувствовав на себе взгляд, повернулся. Их глаза встретились.

Один миг. Один вдох. Всё вокруг — как в стоп-кадре.

Ева не отводила взгляда. Она уже не дрожала, не отступала. Наоборот — будто держала его на весу, на расстоянии вытянутого сердца.

— Эй, Кир, ты чего завис? — спросил Саня, с полным ртом орешков, — Увидел кого?

— Та зайка из персонала? — подколол Тёма, подмигивая. — Смотри, а? Кирюха и на маскарад повёлся.

— Блин, Кир, ты будто привидение увидел, — фыркнул Глеб, потягивая безалкогольный мохито. — Или зайка реально зацепила?

— Да просто. Немного. Показалось — отмахнулся Кирилл, не сводя взгляда с танцующей толпы, где только что мелькнула бирюзовая маска.

— «Показалось» — это ты про экзамены так говорил, когда на четвёрку сдал, — съехидничал Артем. — А потом сам в шоке ходил.

— В шоке будем после выпуска, — встрял Глеб. — У вас как, пацаны, есть уже планы на жизнь после? Меньше года ведь осталось.

— Ну я в спасатели хочу. МЧС, выезды, горящие дома — всё как в кино, — ответил Саня, оживившись. — У нас же практика будет в следующем месяце, уже списки составляют. Я в “экстремальный” запросился.

— Ты в “экстремальный”? — хохотнул Артем. — Да ты же в прошлый раз с лестницы чуть не навернулся, когда на учениях окно открывал.

— Это не я — это сапоги скользкие были!

— Ага, а в горящем доме у тебя тоже сапоги виноваты будут?

— Да пошёл ты, Темыч, — фыркнул Сашка, но улыбался.

— А ты сам куда? — спросил Кирилл, переведя взгляд на Артема.

— Думаю, в авиацию. У меня отец в вертолётной службе, через него попробую. Там, конечно, отбора дохрена, но зато круто — лёты, эвакуации... масштаб.

— Звучит, — кивнул Кирилл, отпивая из стакана.

— А ты, Кир? — спросил Глеб.

Кирилл задумался. Взгляд скользнул обратно к толпе. Музыка набирала темп, свет мелькал, как в ускоренном фильме. Но внутри у него всё было как будто замедленным. Он снова увидел ту же бирюзовую маску. Или ему только казалось?

— Ты чего? — спросил Тёма, заметив, как Кирилл задумался.

Кирилл наконец оторвался от своих мыслей:

— Я тут думал... Может, в следственный отдел пойду. Через МЧС редко, но можно. У нас пара преподов есть, которые туда ушли. Работа с пожарами, криминалистика, причинно-следственные связи...

— Воу, серьёзно? — удивился Саня. — Это ж почти как в сериалах, где коп в очках медленно говорит: “Это был поджог”. Ты ж у нас всегда был больше по действиям, чем по бумажкам.

— Ну вот и хочу по-другому, — ответил Кирилл. — Надоело всё по верхам. Хочу разбираться, копаться, понимать... В людях, в причинах. А не просто тушить, не думая, что к чему.

— Слушай, а звучит. Это типа ты хочешь быть тем чуваком, который приезжает на место пожара и сразу: “Это не несчастный случай. Это личные мотивы”?

— Вроде того, — усмехнулся Кирилл, но как-то горько. — Не знаю, просто... в последнее время думаю, что не всё решается водой и лестницами. Иногда надо докопаться глубже. Понять…

Глеб кивнул, неожиданно серьёзно:

— Ну, отец. Это ты загнул серьезно! Это уже не просто спасатель, а почти следак.

— Ну, да, — пожал плечами Кирилл. — Не хочу, чтобы жизнь прошла просто на адреналине. Хочу, чтобы было что-то осмысленное.

На секунду повисла тишина, нарушаемая только ритмами музыки.

— Слушай, Кир, — тихо сказал Глеб. — Если ты и вправду так думаешь, то, может, тебе и не в следаки надо. Может, тебе вообще куда глубже — типа криминальной аналитики или психологического профайлинга.

— Ты уж не перегибай, — усмехнулся Кирилл. — Для начала — отдел расследований при МЧС. А там видно будет.

И всё же внутри он уже знал: что-то сдвинулось. Эта мысль, сначала неуверенная, как черновик, теперь звучала чётче. Он не просто хотел спасать — он хотел понимать. Себя, людей, выборы. И, может быть, наконец разобраться, почему некоторые вещи разгораются внезапно, а потом остаются в памяти — как ожоги.

Он снова посмотрел в толпу. Бирюзовая маска уже исчезла.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Пойду проветрюсь. Что-то душно тут стало.

— О, пошёл искать свою “зайку”, — подколол Темыч.

— Возможно, — усмехнулся Кирилл. — Или самого себя.