Сломанный Свет

Глава 5. Ее мечта

Кирилл. Аудитория 108. Семинар.

Семинар проходил в одной из боковых аудиторий, где окна выходили во двор, и тонкие ветки голых деревьев царапали стекло под напором ветра. Внутри пахло мокрыми куртками и растворимым кофе из автомата в коридоре.

На доске было написано жирными маркерными буквами:

«Психология утраты. ПТСР. Психологическое сопровождение пострадавших».

Преподаватель — высокая статная женщина в очках с тонкой оправой, доктор наук, тихая, но проницательная, — шагала между рядами и время от времени задерживала взгляд на студентах. Она говорила спокойно, будто отмеряла каждое слово.

— Утрата не всегда связана со смертью. Иногда человек теряет не человека, а смысл. Почву под ногами. Безопасность. Доверие. Любовь, — проговорила она, ставя маркер на край кафедры. — И очень часто ПТСР возникает не из-за физической боли, а из-за невозможности вернуться в прежнее состояние мира. Вопрос: что чувствует человек, когда утрачивает якорь, и как с этим работать?

Пауза.

Внимание преподавателя остановилось на Кирилле.

— Кирилл. Что думаешь? Перед ответом обратись к своей эмпатии…

Он немного напрягся. Сидел, облокотившись на парту, вертел ручку.

Глеб, сидящий справа, пихнул его локтем:

— Давай, спасатель. Твоя тема.

Кирилл чуть усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тяжёлое.

— Человек... когда теряет якорь, он теряет ориентацию в жизни.

Это как будто у тебя забрали что-то, на чём держалась твоя способность двигаться. Ты ещё жив, но уже как будто... не здесь. И не там, — он замолчал, подбирая слова. —

Особенно тяжело, когда якорь — это человек. Который спас, или был рядом в момент ужаса. В такие моменты мозг и сердце могут перепутать благодарность с привязанностью, а страх — с любовью. И... если этот человек уйдёт, утрата будет как вторая травма.

Преподаватель немного приблизилась, наблюдая.

— А если этот «якорь» сам уходит? Понимает, что его присутствие — источник зависимости?

Кирилл посмотрел в окно, где ветер гонял капли по стеклу.

— Тогда это и есть самое трудное. Это как если бы врач вытащил тебя из огня, а потом сказал: «Теперь иди сам». А ты ещё... горишь.

В аудитории повисла тишина. Даже те, кто до этого скучал, не понимая, зачем МЧСникам психология, взбодрился и прислушался.

Глеб тихо пробормотал:

— Это ты сейчас метафору сказал... или...

— Это Кир про ту девчонку, — вставила Света с другого конца ряда. Голос чуть ехидный. — Еву.

Но все итак знали. Никто не говорил, но понял каждый.

Кирилл молча перевёл на неё взгляд, но не ответил.

Преподаватель кивнула.

— Кирилл, хорошо. Спасибо. Ты сейчас назвал одну из главных дилемм: где проходит грань между поддержкой и зависимостью? А ещё — между искренними чувствами и травматической привязкой.

— А если… — подал голос Глеб, — этот якорь сам не знает, чего хочет? То есть он вроде и уходит, но ему тоже тяжело?

— Значит, он не железо. Значит, он тоже человек, — пожала плечами преподаватель. — С чувством вины, ответственности, страха навредить. Иногда — со своими травмами. А ведь часто именно у спасателей бывает «синдром спасителя». Им трудно признать, что они не могут быть лекарством от всех бед.

Эти слова отозвались в Кирилле, как глухой удар в грудную клетку.

Он резко встал.

— Извините... я на минуту.

Преподаватель с пониманием кивнула.

Кирилл вышел в коридор, где лампы мерцали от старости.

Он упёрся спиной в холодную стену, расстегнул верхние пуговицы форменной рубашки, закрыл глаза.

Перед внутренним взором снова мелькнула Ева.

Такая же, как недавно. На фоне огней кафе, с растрёпанными волосами, в короткой юбке и с обиженным, упрямым взглядом.

Не якорь. Свет.

Но он — слишком боялся, что этот свет обожжёт.

Ева. Аудитория 216. Зачет по «Правовым и этическим аспектам фотосъемки в условиях ЧС».

Погода испортилась за считанные часы. Тонкий ледяной дождь барабанил по крыше корпуса, где Ева сдавала курсовую преподавателю, чей голос был мягок, но неумолим, как канцелярский нож.

Она пыталась сосредоточиться. Искренне. Но мысли всё время уносились. В его сторону.

«Где он? Что делает? Думает ли обо мне? Хоть иногда?»

Преподаватель вернул ей зачётку с подписью, и Ева машинально поблагодарила, выходя из аудитории. На ходу накинула пальто, вытащила из сумки телефон — и в этот момент увидела его.

Кирилл.

Он стоял у входа, облокотившись на стену, одна нога чуть согнута, на спине — его старый рюкзак, немного потертый, как будто проживший с ним не один сентябрь. Куртка цвета хаки плотно облегала фигуру, подчёркивая широкие плечи. Ворот приподнят. Один рукав немного закатан, и под ним — чернильные линии татуировки, уходящие под ткань, как незавершённая история.

Он провёл рукой по волосам — темно-русые, чуть волнистые, доставали до плеч. Он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала, но не глянцевого — какого-нибудь винтажного, где снимают "на плёнку", где каждый кадр про ощущение, про суть.

Он словно попал не в вуз МЧС, а в артхаусный фильм про студента, который спасает мир в свободное от учёбы время. Но что странно — никто никогда не заставлял его подстричься.

Она помнила, как ещё на первом курсе удивлялась этому — ведь в академии, где у всех короткие стрижки и строгие правила, длинные волосы были как вызов системе. Но у Кирилла было одно "но".

Ева не знала, что после той самой истории — с подвалом, с похищением, с тем, что он сделал, когда он был учеником, — имя Кирилла внесли в специальный реестр ведомства. Он не любил говорить об этом, но у него было почётное письмо, подписанное людьми с погонами, и "прямая благодарность" от министра.

А ещё — заключение от психолога: оставить волосы, как "часть восстановительного образа". Что-то про идентичность, про личные границы, про контроль над телом после травмы.

Ева знала только то, что Кирилл всегда был героем. Она с упоением вспоминала историю, как Кир, в тринадцать лет с друзьями гулял по району и услышал крики из старого заброшенного здания. Там подростки устроили тусовку, кто-то принес петарды — и начался пожар. Кир вытащил двоих: девочку лет десяти, которая пряталась под лестницей, и своего друга, который получил ожоги. Он действовал интуитивно: обмотал лицо курткой, пролез через пролом в стене и буквально вытащил людей на себе. Местные журналисты в очень скромной газете тогда написали: «Школьник спас жизнь ребёнку».

Кто-то из офицеров в шутку называл Кира "наш Рэмбо", кто-то — уважительно кивал, потому что знал, что он вытащил из огня не только себя, но и других. И хоть он сам ненавидел, когда на него смотрели, как на героя, — это давало ему чуть больше свободы, чем остальным. В том числе и право быть собой. Даже если это "собой" — с тату на запястье, кожаным ремешком на часах и волосами, которые ветер рвёт, как ленты.

«Ты даже не стараешься быть прекрасным,

— подумала Ева, глядя на недосягаемый образ —

Но ты прекрасный человек… Самый достойный!»

Каждый раз, когда она видела его — даже мельком — сердце делало неловкий кульбит, а внутри всё замирало, как будто мир становился прозрачным, и был только он. Она подмечала всё — движения, интонации, даже то, как он вёл разговор с другом, стоявшим рядом. Улыбка — сдержанная, чуть насмешливая. Потом — вдруг резкая смена: серьёзность в глазах, как будто он мог переключаться с мягкости на холод за долю секунды. Живая мимика... Характерная черта человека с высокой эмпатией.

И всё это было не показным. Кир не играл. Он просто был. Настоящий, живой.

Даже в моменты, когда он курил — с той самой ленивой, почти киношной манерой, прищурив глаза, склонив голову набок. Даже жест, когда он встряхивал спичку или прикрывал огонь ладонью, был каким-то манящим.

На его запястье сверкнули часы, ремешок кожаный, поношенный — и всё в нем было таким. Честным. Без пафоса.

Ева прикусила губу и отвела взгляд. Хотела остаться незамеченной. Но уже чувствовала — как в груди начинает гудеть та самая тревога, знакомая до дрожи.

Кир был прав… Она сходит с ума…

Этот парень был как наваждение. Как песня, которую ты включаешь на повтор, потому что не можешь насытиться.

И как каждый раз — ей хотелось запомнить его. До кончиков пальцев. Чтобы потом, ночью, когда станет особенно тихо, прокручивать эти кадры в голове. Снова и снова.

Но сейчас Кирилл был не один.

Света стояла рядом, близко. Слишком близко. Смех — звонкий, фальшивый, как звон бокала о кафель. Она что-то говорила ему, держа руку на его руке. Кирилл не отстранялся. Он смотрел на неё спокойно. Даже... мягко.

Сердце Евы ударило раз. Второй. Потом замерло.

Она сделала шаг назад. Прижалась к стене, словно скрываясь. Не из-за страха. Из-за стыда. Из-за осознания, что она — всего лишь незваный гость в его жизни. А Света — та, кто имеет право быть рядом. Нормальная… Адекватная… Не то что она…

Кир уже собирался уезжать к отцу. Давно не был. Как его остановила Света. Девушка, с которой они недолго встречались на втором, потом на третьем курсе. Спали несколько раз без обязательств. Но теперь она в прошлом, хоть и пытается выманить его на серьезные отношения. А теперь еще и совместная курсовая. Нужно договориться, где они с одногруппниками смогут собраться.

Света опять излишне громко смеялась, неуместно флиртовала, хватала его за его руку — он позволил. Не потому, что хотел, а потому что это было проще, чем снова объяснять, почему он не готов ни к чему. Проще, чем признаваться себе, что внутри него всё давно не так спокойно, как кажется снаружи.

И в этот момент — он её увидел.

Ева.

Она выходила из корпуса, как всегда — тихо, почти незаметно, в своём сером пальто и с платиновыми волосами, свободно спадающими на плечи. Он замер. Хотел было отвлечься, отвернуться, сделать вид, что не заметил… Но она уже смотрела на него.

И на Свету.

Глаза Евы — огромные, серо-голубые, всегда слишком открытые — потемнели. В них пронеслась вспышка боли. Боль — и пустота.

Она развернулась и побежала. Не просто ушла —

побежала

На каблуках… Не видя дороги. Как в панике. Как будто он её предал.

— Ева! — выдохнул Кирилл, уже бросаясь за ней. Оставив Свету, игнорируя её возмущённое:

— Ты что, серьёзно?!

Он не обернулся.

Вылетев за корпус, он увидел её — она бежала к скверу за институтом, сквозь мокрый снег, который сыпался прямо в глаза. Без шапки, без перчаток. Только пальто развевалось за спиной, будто крылья, сломанные, мокрые.

— Ева, стой! — крикнул он.

Но она не слышала. Или не хотела слышать.

Он догнал её у пустой аллеи. Схватил за руку, резко, но аккуратно.

— Хватит! Стой, я сказал!

Она попыталась вырваться, запыхавшись, глаза блестели от слёз.

— Отпусти! Зачем ты гонишься за мной? Чтобы посмеяться? Пожалеть? Или рассказать, что я снова всё себе придумала?!

— Ева, чёрт побери, остановись! — он крепче сжал её руку. — Посмотри на меня.

Она не смотрела.

— Я не знал, что ты увидишь. Я не знал, что ты будешь там. Я…

— А что? Ты не с ней? — её голос дрожал, смотрела с болью. — Она… нормальная. У неё нет прошлого. Нет травмы. Ты ведь хочешь быть с такой, нормальной, правда?

Кир выдохнул, все еще не отпускал ее, трепыхающуюся.

— Я не знаю, чего я хочу, — честно сказал он. — Но я знаю, что не хочу, чтобы ты снова падала в бездну. Одна.

Она замерла. Только сейчас поняла, как близко она стоит к нему, что он держит ее ледяные запястья, притянув к себе.

— Я не преследую тебя больше, — прошептала она. — Я отпускаю. Обещаю. Просто скажи… что я правда придумала себе всё это. Что это и правда… болезнь. Что я больная.

Он стиснул челюсть.

«Скажи. Вот твой шанс. Открой клетку. Отпусти её. Освободись сам!»

Но он не мог. Потому что в этот момент он увидел перед собой не навязчивую девочку, не свою «ошибку юности» — а живого человека, сломанного, тонкого, и отчаянно тянущегося к жизни.

— Я хочу помочь тебе, — сказал он глухо. — Правда. Если ты всё ещё ходишь к своему психотерапевту — я приду. Вместе с тобой. Чтобы... разобраться.

Она моргнула. Пару секунд не верила. Потом медленно всхлипнула.

— Зачем? Чтобы ещё раз доказать, что я сумасшедшая?

Он покачал головой.

— Чтобы убедиться, что то, что с тобой происходит, — это реально. И ты не одна.

Пауза слишком долгая. Снег ложился на его плечи, таял на её волосах.

Она вдруг шагнула ближе и прижалась к нему лбом. Обняла, обвив руками. Уткнулась в его грудь.

— Мне просто… тяжело. Когда ты смотришь на кого-то с теплом. А потом смотришь на меня — как на… куклу с трещиной. Как на сумасшедшую…

Кир обнял её. Осторожно. Без лишнего. Просто — чтобы она знала: он рядом. Сейчас — точно рядом.

— Всё. Пойдём. И ты согреешься. Потом поговорим. И с врачом, если хочешь. Договорились? — наклонился ниже, заглядывая в ее глаза.

Она кивнула. Слёзы всё ещё текли по щекам. Но теперь — это были слёзы облегчения.

— Домой или к подруге? — спросил Кирилл уже в машине.

— Я хочу «домой», — эта фраза Евы прозвучала очень пространно, Кир заметил.

«Где же этот твой

дом

, Ева… Где это тихое пристанище?»

Кирилл знал где, в каком районе живёт Ева. Просторные улицы, аккуратные фасады, дома, спрятанные за высокими заборами, будто чуждые всему миру. Всё здесь казалось тщательно подобранным и продуманным. Тихо. Безмятежно. Почти стерильно.

Дом Евы был особенным — без излишней роскоши, но в нём чувствовалась теплая рука, вкус, сдержанная забота. Кирилл невольно подумал, что этот дом, как и она сама: спокойный снаружи, но с бурей внутри.

Ева открыла кодовый замок на воротах. Теперь все здесь было для большей безопасности. Ева стояла у двери с ключами в руке. Долго не вставляла их в замок, будто сомневалась в праве войти.

— Останься со мной, — тихо сказала она, почти не глядя на него. — Ненадолго. Просто переночуй. Пожалуйста.

Он всмотрелся в её лицо. Взгляд рассеянный, губы сжаты, плечи чуть дрожат.

— Что-то случилось? — спросил он, стараясь звучать спокойно.

— Нет. Точнее… да, — она пожала плечами. — Просто мне страшно. Мама в отъезде, приедет только завтра. К подруге не хочу. Знаешь, если бы у тебя был выбор, ты бы тоже не захотел быть один сегодня, — улыбнулась виновато.

Он смотрел на неё с минуту. Потом на ворота. Потом кивнул.

— Ладно. Я останусь, — тихо произнес, не понимая, почему согласился.

Дом внутри оказался тёплым. Не уютом вещей, а уютом атмосферы. Мягкий свет, запах дерева, приглушённые шаги по лестнице.

Наверху Ева скинула сумку, расстегнула пальто, наконец выдохнула.

— Пойдём? — сказала просто, и он пошёл за ней.

Комната Евы была неожиданно спокойной и не такой, как Кир себе представлял. Светлая, живая, почти детская. Высокие потолки, простор. Светлые обои, белые плинтуса и мебель. Высокие окна закрывали кремовые гардины с орнаментом. Мягкие подушки, книжные полки, шкатулка с балериной на трюмо. Здесь не чувствовалось трагедии. Только попытка выстроить что-то своё — уютное, чистое, комфортное, полное жизни.

Он замер у порога, растерянно оглядываясь и попеременно хмурясь.

— Удивлён? — Ева уловила его реакцию. Даже улыбнулась. У нее была красивая улыбка.

— Немного. Просто… я не знал, чего ожидать, — Кир заметно повеселел, даже расслабился как-то.

Ева усмехнулась.

— Что? — Ева поставила сумку на мягкое белое кресло возле окна. — Думал, у меня будет алтарь с твоими фотографиями?

— Ну, хотя бы пару странных вырезок из моих школьных сочинений, — улыбнулся он в ответ, осматривая книжные полки с миниатюрными акварельными рисунками сов.

— Разочарую. Никакого культа Кирилла. Только одно фото в телефоне, — Ева прикусила язык… немного. — Не для обожания. Просто... напоминание. Я иногда смотрела. Перед сном. Чтобы помнить, что ты тогда пришёл.

Кир обернулся, он не сразу нашёл, что сказать.

— Значит, ты всё ещё...

— Люблю тебя? — она закончила за него. Так наивно и чисто смотрела.

Он кивнул.

Она немного помолчала. Потом едва заметно улыбнулась.

— Да. Люблю. Но не как раньше. Не так... остро. Я не хочу быть зависимой. Понимаешь? Я слишком долго была ничьей. И если снова стану чьей-то вещью — я пропаду. А я не хочу.

— Ты не вещь, Ева, — сказал он серьёзно. — Ты человек. Живой, сильный. И... безумно красивый.

Она отвела взгляд, смущённо. Щеки заалели. Потом, будто резко решив сменить тему, добавила:

— Можешь остаться здесь. На диване. Я обещаю: никаких неловких моментов. Только тёплый плед. И мой кот в роли охранника. Хотя он сбежал опять… предатель.

Кирилл улыбнулся:

— Ну, плед звучит надёжнее кота.

Пока Ева ушла в душ, он сел на край дивана. Окинул взглядом комнату. Всё здесь было аккуратным. На столе — тетради, книги, фотографии. Одна из них — девочка с теннисной ракеткой, улыбается, жмурится от солнца. Кир подошел ближе, взял рамку с этим фото. Он рассматривал эту совсем юную улыбчивую Еву. Ей тут лет пятнадцать. Живая, счастливая. Еще до всех страшных событий, перевернувших ее жизнь.

Сердце сжалось. Сколько всего хорошего, доброго, живого то чудовище украло у Евы. Сколько ей пришлось вернуть себе заново. Кир ненавидел его. Он убил бы его еще и еще раз… За то, что он сделал с Евой. Он разрушил ее. Заставил ее сердце полюбить человека, который ее спас.

Какой бы была Ева, если бы всего этого кошмара не произошло? Он определенно бы не встретил Еву. Элитную девочку. Принцессу. Она бы даже не взглянула на него — обычного парня…

Но Кирилл вдруг почувствовал, будто кто-то смотрит. Оглянулся. Пусто. Но ощущение — липкое, странное — осталось. Кир вспомнил, что Ева обмолвилась о таком же странном ощущение слежки… Может, причина в уединенности места и тишине за окном?

Дверь отворилась. Ева вернулась. В мягкой закрытой белой пижаме, волосы ещё мокрые, лицо без макияжа. Совсем другая — настоящая, юная, чувствительная.

— Что будем делать? Ты наверное голоден? — спросила она, присаживаясь на пол, на мягкий пушистый ковер. — У меня лапша быстрого приготовления, шоколадка и… китайская еда из ближайшего ресторана. Пожалуйста, не заставляй меня выбирать.

— Китайская еда — это всегда правильный выбор, — усмехнулся он. Достал телефон, перешел на сайт ресторана.

Они сидели на пледе, прислонившись к стене, скрестив ноги, как подростки. Между ними — коробки с лапшой, пластиковые вилки, чашки с горячим чаем. Воздух наполнялся запахами соевого соуса, кориандра и чего-то уютного — почти домашнего.

— Ты серьёзно читала

Фрейда

? — с удивлением спросил Кирилл, ловко накручивая лапшу на палочки. — Добровольно?

— Да, — засмеялась немного Ева. — Но не потому, что он мне нравился. Просто пыталась понять, что со мной. В какой-то момент казалось, что я — не человек, а набор симптомов. Вот я и пошла по списку: невроз, диссоциация, посттравма...

— Ну и? Нашла себя?

— Да. В разделе "клиническая безнадёга", — усмехнулась она и подперла щеку рукой. — Шучу. Хотя тогда это казалось правдой.

Кир помолчал, ковыряя лапшу, пытаясь ухватить что-то похожее на добавку из водорослей.

— А сейчас? — задумчиво.

Она посмотрела на него, долго, почти внимательно, но сдержанно.

— А сейчас я просто читаю. Иногда — стихи. Иногда — всякие теории. Иногда — тебя. В воспоминаниях.

Он отвёл взгляд.

— Ева...

— Я не обвиняю, — перебила она, словно пыталась реабилитироваться. — Просто говорю, как есть. У каждого свои привычки. У тебя, наверное, музыка или спорт, а у меня — ты, — выдохнула Ева очень тихо.

Кир чуть улыбнулся, но взгляд остался серьёзным.

— Знаешь, я в универе как-то написал курсовую, в которой упомянул тебя. Без имени, конечно. Но тему выбрал — «Психология спасения». Мне потом сказали, что я «слишком вовлечён».

— А ты?

— А я понял, что до сих пор не знаю, кого я тогда нашёл. Ту, которую искали, или ту, которая появилась потом.

Она опустила глаза, ведь Кир сейчас смотрит так мягко... Внимательно...

— Обе были я. Просто одна... умерла, а вторая — училась заново дышать.

Молчание повисло между ними. Не тяжёлое — скорее, уважительное. Как пауза в музыке, где каждое слово могло бы нарушить стройность.

— Расскажи про универ, — попросила Ева, переводя тему, взяла в руки свою коробку с лапшой. — Ты всегда так вдохновлённо говорил о нём. Преподаватели, занятия, всё такое.

Кир внимательно посмотрел на Еву, задумчиво, словно только сейчас он увидел ее. Он оживился.

— Ну… у нас один препод по психологии — настоящий демон. Точнее, бывший военный психолог. Говорит, что его больше волнует не правда, а «навык выживания в условиях интеллектуальной атаки».

— Интеллектуальная атака? Звучит как начало фильма про пришельцев, — засмеялась Ева.

— Так и есть, — Кир улыбнулся. — Он буквально устраивает разборки на лекциях. Может вытащить кого-то к доске и начать: «А теперь защити свою точку зрения, как если бы от этого зависела жизнь пациента». Некоторые реально потом плачут.

— И ты не плакал? — Еве было легко, интересно, что она уже отложила еду.

— Нет. Но один раз меня почти заставил сомневаться в себе. Тогда я впервые подумал: а вдруг я никого не спасаю, а просто нуждаюсь, чтобы нуждались во мне?

Ева замерла. И Кир почувствовал её тишину. Он осознал, что только что сказал, не подумав. Вырвалось как-то само собой.

— Прости, — сокрушенно произнес. — Это прозвучало… грубо. Бестактно.

— Нет, — тихо сказала она. — Это прозвучало… честно.

Она сделала глоток чая и замерла, глядя в чашку.

— А я всё время думаю, что, может, тебя спасла я. Не наоборот.

Он удивлённо поднял брови.

— Это как?

— Ну… ты нашёл меня. Но потом — жил с этим. С моей тенью. С этим грузом. Может, я помогла тебе понять, что ты не бог. Не всемогущий. Просто человек. Такой же уязвимый, — Ева улыбнулась, но глаза отражали боль…

Кир вздохнул.

— Да. И это бесило. Тогда — бесило. А сейчас... кажется, я впервые не хочу ничего доказывать.

— Это хорошо, — сказала она. — Значит, ты тоже почти

дома

.

Они замолчали. На полу между ними остывала лапша, за окном шелестел ветер, а внутри что-то становилось тихим — спокойным, как будто нашло опору.

И вдруг:

— Кир… Ты когда-нибудь думал… — начала она, не глядя на него. — Что, может… я никогда и не возвращалась?

Он напрягся.

— Что ты имеешь в виду?

— Что я осталась там. В подвале. Что только моё тело вернулось. А настоящая я… всё ещё где-то застряла… до сих пор там… в том холодном, темном месте…

Он посмотрел прямо в её глаза.

— Это неправда, — Кир ощутил боль… возможно ту, что чувствовала сейчас и Ева. — Ты здесь. Ты смотришь на меня. Смеёшься. Злишься. Ешь лапшу. Плачешь. И всё это — ты. Живая. Настоящая. И, может быть, ты уже почти

дома

.

Она ничего не ответила. Только кивнула. И на какое-то мгновение в её взгляде мелькнула благодарность...

«Я не спас её. Я просто был рядом, когда она выбрала не сдаться.

И если она считает меня домом — пусть.

Но правда в том, что это она вытащила меня из моей тишины.

Просто посмотрев. Просто сказав: "Я всё ещё здесь".»

— Кирилл