Требуется ходячее бедствие (СИ)

Глава 38

Слепец сидел на завалинке деревянной избушки, привалившись согнутой спиной к нагретому солнцем брусу. Больной хребет радовался теплу, отданному родными липами, из которых его прадед построил сначала сруб, потом временную хату, а потом – добротную избу на шесть поколений. Младшее из тех поколений возилось под ногами, вычесывая против шерсти большую черную кошку с обрезанными усами. Та фырчала от беспокойства, но терпела, позволяя глупым трехлетним шкодникам ласково трепать ее роскошный – не в пример другим черным кошкам – хвост.

– Спасибо, дочка. Гноятся в последние дни, сил моих нет, а невесток звать не хочу – заразятся небось.

Я в последний раз обернула чистую белую повязку вокруг слепых глаз деревенского деда, покосившись на миску – в ней сохли тряпки со сцеженным гноем. Мио клялась, что примочки из тертого собачьего клубня помогут старику не умереть от сепсиса, замешивая этот клубень на чистом спирте. Ожога дед не боялся – под повязкой все равно не видно, а гной мог легко попасть в «саму голову» и навеки упокоить слепца, чего семья старика серьезно опасалась.

Собачьим клубнем называли растение, вроде мелкой дикой картошки, несъедобной и горькой, обладающей лечебным свойством изгонять заразу из ран. Добывали его, как и многие лекарственные растения, в мрачном лесу.

– Девонька, уважь в последний раз, – вдруг попросил он, вытаскивая неподвижную левую руку из добротного кафтана. – Глянь, чего там с рукой сталось.

Меня готовили к этой просьбе, поэтому я кивнула, забыв, что старик не видит. Его левая ладонь до самого локтя была спрятана под льняным отрезом, опавшим на землю от легкого движения. Под солнечным благодатным светом черная курчавая шерсть, покрывшая руку с отросшими ногтями, смотрелась по-особенному страшно. Только подушечки пальцев были человеческими с розоватой нежной кожей, отнюдь не принадлежащей старику. Уродливая конечность не могла быть ни человеческой рукой, ни звериной лапой. Наверное, так выглядела бы рука самого черта.

Старик безошибочно повернул ко мне голову, скрывая затаенную улыбку.

– Без изменений.

– Спасибо, девочка! – притворно обрадовался слепец, быстро заматывая руку обратно, пока кто-то из маленьких внучек не увидел.

В деревню Сольвик с ранней весны повадились залетать птицы. Обычное дело для поселения, стоящего с западной стороны леса, где на поверхность выходил бойкий родник, ставший широким ручьем. Сила, бьющая из-под земли, была столь велика, что жители деревни хвастали, мол, дальше ручей превращается в полноценную реку – родоначальницу какого-нибудь моря.

Птицы и птицы, невелика проблема, подумала старшáя деревни, велев сыпать им прошлогоднее зерно под окна. Ребятишки с удовольствием кормили горихвосток, дубоносов, соловьев и зябликов, взрослые радовались, что засеянные вдалеке пашни остались без птичьего внимания. Все бы ничего, но спустя месяц люди внезапно заметили, что лесные пичуги начали расти…

– Поймал! – взвился над огородом счастливый мальчишеский голос.

Троица пацанов не старше десяти лет выпрыгнула из засады с камнями и граблями, приготовленными для охоты. Голые животы не липли к спине, первый загар замарал мальчишеские плечи, и искренние азартные улыбки свидетельствовали, что в деревне не голодают.

«Еще бы они голодали», – подумала я. В руках самого старшего пацана раскачивался воробей размером с добрую тыкву. Гигантская иволга, сидевшая на колодце в десяти шагах от завалинки, бессмысленно наклонила голову – с кулак, не меньше – и равнодушно запела весеннюю песню. Рядом с дедом лежал заряженный самострел. Когда добрые люди перестали кормить птиц, те тоже не думали голодать.

– Можете смело есть пшено, оно не отравлено. Дело в родниковой воде.

– Мы испокон веков эту воду пьем! – возмутился дед, будто над его святыней надругались. – Только здоровеем!

– Птицы тоже здоровеют, – холодно ответила я, застегивая котомку с лекарствами. – Мистер Эшфорт выяснил, что вблизи Подснежной Кручи появилось новое месторождение Тьмы. Вы черпаете воду выше по течению, поэтому не заметили разницы, а птицы пили как раз там, у Кручи, куда люди не суются.

– Его сиятельство сам к нам приезжал с первым талым снегом, – уже тише, но еще запальчиво ответил он. – Ходил к ручью, смотрел нашу часть леса. Все было в порядке!

– Я знаю.

Слова старика отдались тупой болью в висках. Сам приезжал, смотрел… Что ни говори, Франц действительно хороший хозяин, заботящийся о благополучии подданных и предпочитающий лично знать, что творится на его земле. Закончив перевязку, я тяжело вздохнула и усовестилась, что оставила пациента без должного внимания.

– Дедушка, ваша рука… Страшная. Очень страшная.

– А то! – счастливо улыбнулся он. – Присядь-ка, послушай, как я такое уродство получил и глаза потерял.

Эту историю в деревне знали все. В молодые годы семья молодого кожедела Ирраги перебралась на историческую родину в Сольвик, заняв дом своего деда. Родителей в живых не осталось, только брат с беременной женой, да сам Иррага, должный встретить пору сватовства через пару лет. Приглянулась ему дочка гончара, которую он покорил небывалым умением солить грибы. Сам юнец добычу не собирал, люди носили ему грузди кузовами, а Иррага солью, укропом и чесноком доводил их до совершенства.

Где мастерство, там и завистники, любящие чесать языками против ветра. Повадились местные парняги его задирать, мол, кожедел ровно баба – люди ему снедь несут, а он ее только готовит. И не просто люди, а девки, что вдвойне стыдно и обидно. Эти самые девки Иррагу утешали, особенно гончарова дочка, еще сильнее ранив уязвленную гордость. Сочтя ядовитые речи нападками на смелость, Иррага дождался рассвета, схватил корзинку, дрянной ножик без ручки и крадучись побрел по околице в сторону леса. Правду сказать, об этом лесе ходило больше слухов, чем о маркграфе. Показалось ему или нет, в доме гончара за окном мелькнул девичий силуэт, будто юная хозяйка не смыкала глаз всю ночь.

Оказавшись в лесу, Иррага быстро смекнул, откуда ему несли лисички, боровики и опята. Пусть не местный, но деревенский, в трех соснах не заблудится. Побежав вдоль ручья, парнишка наткнулся на свой первый подосиновик – и удивился, почему раньше никогда не ходил по грибы.

– В нашей деревне грибное и ягодное дело считались женским промыслом, – заоправдывался старик. – Я свои младые лета в отцовской мастерской проводил и мамке в огороде помогал.

Охотничий азарт отрастил кожеделу крылья. Иррага несся, не разбирая дороги, ведомый тропинками из белых грибов, маслят, волнушек и груздей. Когда ноги заплелись от усталости, кожедел позволил себе передышку и любовно оглядел добычу. Да тут-то и замер, взяв в одну руку осеннюю сыроежку, а в другую – весенний сморчок.

– Веришь нет, ноги будто к месту приросли. Гляжу на эти проклятые грибы, глаз отвести не могу, а волосы на затылке шевелятся.

Припомнил кожедел и то, на что в погоне не обратил внимания: любящие мокроту подберезовики росли чуть ли не из одной грибницы с сухими волнушками, а одиночки, вроде, моховиков усыпали поляны гроздьями, точно маслята. Тут Иррага понял, что разбирается в грибах достаточно хорошо, чтобы заметить неладное, но недостаточно быстро, чтобы драпать. Сзади него сгущались тени.

– Видел то, чего видеть не надо было, – вздохнул дед. – Правою рукой глаза прикрыл, левой с дуру попробовал отмахиваться. Ладонь будто в болото окунулась, обратно вытащил – черная как сажа. Еле ноги унес.

Нашли Иррагу через двое суток: уже слепого, немного седого и со звериными когтями. Всей деревней искали, не боясь Тьмы и не жалея факелов, лес едва ли не трижды поперек пересекли, а отыскали почти у его собственного порога.

– Это мне за гордыню и азарт. Кто слово бросит – я сразу в драку лезу. Голова была молодая, горячая, на любые подначки клевала. Одно добро, Светелка за меня из жалости пошла, будь я здоров – не видать бы мне ее вовек.

Старик Иррага мелко захихикал, подтрунивая над собственным увечьем. По виску деда шустро скользнула капля пота, тут же впитавшись в повязку. Ему в деревне тяжелее всех. Тяжелее и одновременно проще – он не видит этих огромных жутких птиц, любящих ловить детей за маленькие пальчики.

Но стреляет отменно даже с закрытыми ушами. Как и его сын, ушедший с Мио к роженице, неспособной родить самой уже больше суток. Молодуха орала в бане, плюя на меры безопасности, – деревенские старались не шуметь, чтобы не привлекать наглых птиц. У меня от этих воплей скручивался живот.

– Сразу видно, нерожавшая.

– Каюсь, дедушка, даже не замужняя.

– Беда-а-а, – сокрушенно протянул Иррага с жалостью, как будто это я здесь покалеченный инвалид. – У меня старший внук скоро подоспеет. Справный лесоруб, в будущем году к бондарю в подмастерья пойдет.

– Хорошая профессия.

– Ликом светел, традиции чтит, здоров – в одиночку может бревно от плетня до дороги донести.

– Богатырь.

– Не примак, свою избу ему сладим. Даже грамотен слегка! – завелся дед, сам себе придумав доказать мне, что внук у него стоящий.

– Здорово, – я впервые за день искренне улыбнулась. – Сколько лет этому славному парню?

– Четырнадцать.

Ой, ë-мое... Я представила себе подростка, способного нарубить дров в лесу и пронести бревно двадцать метров. Получался маленький пубертатный шкаф с гормонально расшатанной несущей конструкцией.

– Зря его одного в Шмель с весточкой отпустили, – тихо закончил Иррага.

На каждом в деревне висела гроздь амулетов. Франц готовил указ обеспечивать всех въезжающих в маркграфство защитными изделиями из рдага, но пришлые крестьяне – народ свободный: захотели – на телегах в таможню Тенебриса поехали, не захотели – пошли пешком через леса с котомками на плече. За каждым не уследишь.

На внучкé Ирраги было целых пять амулетов, которые парень прятал под одеждой, потому что чертовы птицы повадились склевывать шарики рдага с поясов зазевавшихся людей. Благодаря этому Сольвик не закрыли на карантин, птиц сочли жертвами Тьмы, а не переносчиками.

– Ваши односельчане не паникуют. Привыкли?

– Зачем паниковать? – дед стряхнул с себя уныние, подхватив младшую внучку здоровой рукой. – Эти твари еще чуть-чуть отожрутся, и воздух перестанет их держать. Крылья-то махонькие для жирных гузок. Головы отрубим, закоптим, зажарим – будем летом мясом лакомиться, свою скотину беречь.

Оглянувшись по сторонам во избежание свидетелей, я наклонилась к самому уху старика.

– Дедушка, я в ваших краях пришлая, хочу кое-что узнать. В замке об этом не знают, а кто знает – не говорит.

– О чем? – живо заинтересовался он.

– Вы, наверное, тоже не знаете…

– Я все знаю!

– Или не скажете…

– Язык на месте, скажу!

– Небось ругаться станете, что задаю глупые вопросы…

– А ты сразу умные задавай! – Иррага отчаянно вцепился в меня. – Пока не спросишь, не отпущу!

– Ну вы еще поклянитесь, что расскажете.

– Чем хочешь клянусь! – дед досадливо швырнул оземь картуз.

– Три года назад. Объявление о наборе добровольцев из бессемейных крестьян. Один обманщик из Сольвика, у него были дети. Что с ним стало?

Иррага отшатнулся, будто в него плеснули кипятком. Через белую повязку, прямо сквозь искалеченные глазницы, на меня уставился осуждающий и досадливый взгляд. Старик медленно отвернул голову, сдерживая ругань: на меня – за нехорошие вопросы и себя – за пресловутую горячность.

– Ну ты, девка… Остра умом. Ловко меня подловила, холера. Зачем оно тебе надо?

– Вопрос жизни и смерти.

– То-то и оно! – вскричал Иррага, отталкивая мою руку. – Верно сказано, жизни и смерти! Помер денщик Олей, ясно?

– Ясно. А от чего помер?

Старик замотал головой, отказываясь говорить то, о чем не шептались в замке, поскольку не могли знать – лорды педантично уничтожили все следы. Лекарка Космея тоже не оставила записей, Мио была крохой, леди в ту пору жили в графстве Ланкрофтов. Олей был денщиком в рыцарском отряде, пока не ушел со службы по ранению, причина его смерти была записана в военных архивах, но…

– С обрыва кинулся темечком вниз, – тихо пробормотал старик. – Начал видеть Тьму и кланяться ей как любимой госпоже. Вот она его в свои чертоги и забрала.

…но, согласно архиву, Олей погиб за полгода до того, как нанялся добровольцем в отряд, набранный Францем. Оказывается, секретная военная информация чудесно покупается у главы рыцарского отряда за игру в жмурки.

– А деревня, которую объяла Тьма? Тоже сгинула?

– Хутор Яр. Пять домов и три коровы, было бы о чем вспоминать, – Иррага отмахнулся так горько, что стало понятно: о хуторе скорбят многие старики. – Все умерли.

«Все давно мертвы. Я сам… когда лекарка сказала готовить гробы…»

Теперь я знаю, что там было написано. Он сам едва не умер, когда Космея закрыла глаза последнему мертвецу, глядящему в кристально-синее небо, – еще дышащему, но уже сгнившему до костей. Тайный эксперимент трех идиотов сломал жизни не только простолюдинам, но им самим.

– Спасибо, дедушка. Были другие поклонники Тьмы?

– Только двое. Второй прямо на капище башку себе об сосну расшиб, не успели довезти до двора.

В ожидании Мио я побрела к колодцу, откуда уже улетела жирная иволга – вернее, грузно спланировала вниз и ушла пешком в курятник показывать несушкам кузькину мать. Щелок ел руки, песок скоблил кожу, на душе царапались кошки. Рядом с поленницей стояла большая пятнистая корова и выискивала ромашки в зеленом травяном многообразии. Чем не собеседница?

– Колбасишься, подруга?

Буренка лениво отмахнулась хвостом, флегматично чавкая жвачкой. Я обернулась на громаду замка, стоящего на возвышенном утесе, и почувствовала себя несчастной. Так бывает, когда узнаешь, что уважаемые тобой люди однажды поступили очень неправильно.

– Они же не хотели дурного, понимаешь? Наоборот, жаждали помочь обычным людям. Как думаешь, милорд тоже?.. Не-е-ет, тут явно другое. И мы обе знаем, почему он так поступил.

Корова вскинула на меня характерный туповатый взгляд, раздраженно замычав, – ей не нравилась роль психолога. А, может, скотине человеческие проблемы до фонаря, лишь бы сено вовремя готовили.

Когда в бане смолкли крики и уставшая лекарка вышла из предбанника, держа окровавленные руки на весу, я махнула ждущему вознице и зачерпнула ковшом побольше воды.

– Франц – дурак. Дураком был, дураком и остался.

***

Ювелир маркграфа был именно таким, какого представляют себе девушки, читая исторический роман. Старенький, сгорбленный, с острым ясным взглядом и превосходным чутьем на сокровища. Драгоценные металлы плавились в руках господина ювелира, принимая фантастические формы: от классических орнаментов до причудливых миниатюр, выполненных серебром по ткани.

Сегодня господин ювелир беспрестанно вертел в руках массивное обручальное кольцо, предназначенное для аристократической руки маркграфа. Вертел – и сокрушался до слез.

– Старая разиня, оплошал как вчерашний дуголом. Вышвырнут меня словно грязную тряпку!

– Велико? – хмуро уточнила я.

– Настолько, что спадает! Полтора размера промаха, величайший позор в моей жизни! – простонал он.

По возвращении я застала чудесную картину: взвинченные слуги носились по замку, будто каждому вставили моторчик и выдали гору приказов. Почти правда: милорд раскомандовался прямо из постели, взявшись за работу безо всякой реабилитации. Еще вчера люди кисли в унынии и трауре, поминая лорда добрым словом, а сегодня стонали от забытой нагрузки.

Лорд Эшфорт работал прямо в кровати, накинув шитый золотом камзол и велев сколотить себе деревянный поднос на ножках, вроде кроватного столика для еды. В череде рыцарей, управляющих, старост деревень, главных пахарей и мастеров с фабрик ювелиру было не проскользнуть, чтобы снять новые мерки. Франц гнал замковых слуг прочь, разрешая им приходить по делу только ночью, после тех, кто специально приезжал в замок и хотел уехать до заката.

– Господин, вы сказали, что обручальное кольцо милорда ему велико на полтора размера. Якобы он похудел, да? Но люди не могут похудеть пальцами так сильно за пару-тройку недель.

– Признаться, это кольцо еще не принадлежит милорду, – ювелир утомленно вытер пот со лба. – Обручальное фамильное кольцо передается от отца к сыну, и раньше оно принадлежало почившему лорду. Милорд Франц сам сказал, что оно ему тесно, и приказал увеличить на размер, так сказать, с запасом. Как он мог предугадать, что похудеет?

– То есть будь кольцо прежним, то сейчас бы не спадало с руки маркграфа, пусть он и похудел?

– Думаю, оно стало бы впору, если раньше было тесно. Размер маркграфа уменьшился на половину, обычно этого хватает, чтобы… – ювелир замолчал, вытаращившись на меня.

– Чтобы украшение село свободно. Если увеличить на целый размер, оно будет слишком велико. Я ненадолго позаимствую у вас это колечко.

Мне было хорошо известно, где искать Винсента. Он собирал вещи, чтобы переехать обратно в Корнельскую башню, – подальше от родственной толкотни и ближе к своим обожаемым книгам, рукописям и колбам с концентрированной Тьмой.

Тихо сказав лакеям, чтобы подождали в конце этажа, я вбежала в спальню мистера Эшфорта и беззастенчиво ухватила его за руку. Мужчина замер, пойманный в буквальном смысле слова.

– Так и думала.

Обручальное кольцо Франца село как влитое. Винсент широко распахнул глаза, особенно ошарашенные за бликующими стеклами очков. Сквозь тепло мужской ладони я почувствовала, как ускорился его пульс.

– Вы делаете мне предложение?

– Что? Н-нет, – краска бросилась мне в лицо. Я мгновенно «скрутила» кольцо с безымянного пальца мистера и прижала к груди.

– Намекаете, чтобы я сделал? – заторможено спросил он.

– Нет же! Просто… Ничего! Извините!

«Катя, постойте, – спохватился ученый. – Куда вы? Что вообще произошло?»

Очередное и последнее доказательство того, что все было спланировано. Все: от моего появления в замке до якобы случайно уведенного Карла, забирающего серебряную шкатулку с дневником. Кукловода подвела только случайность… и противоречивые братские чувства. Осталось наверняка узнать одну крошечную деталь.

Мистер Палницки из уважения пропустил меня вперед. Спальню маркграфа заливал солнечный закатный цвет, озаряя оранжевым обои и придавая живой румянец бледному лицу лорда. Франц с торопливо грыз орехи, не размениваясь на полноценный ужин, принесенный слугами. Я со вздохом забрала у него чернильницу, перо и бумаги, не обращая внимания на раздраженный окрик, и пододвинула тарелку с диетической кашей.

– Мисс Фрол, однажды я вас казню за самоуправство.

– Спасибо, милорд.

– Вы начали звать меня милордом, как будто рассчитываете жить в нашем мире, – с невыносимой ехидцей произнес Франц. Аппетитный запах каши достиг его ноздрей. – Не надейтесь, я мигом выпну вас взашей как только женюсь.

– Да, милорд.

– Что это с вами? – встревожился он не на шутку. – Еще кто-то умер?

Я с огорчением отвела глаза, стараясь не выдать, как глубоко упрекаю его за безрассудство. Если очень постараться, маркграфа можно понять, но вся моя суть противилась сотворенному им, бастовала против его жизненного выбора. Так нельзя.

– Умерла моя надежда, что произошедшее с вами несчастье – случайность.

Брови мужчины, уже приведенные в порядок старательной невестой, взлетели высоко на лоб. Ужин остывал.

– Я знаю, кто принес в замок сломанный портал и положил его в вашем кабинете, где хранятся другие камни. Знаю, почему вы использовали его без сомнения по первой просьбе Элианны. Знаю, что человек, положивший целый портал в Тьму, чтобы испортить его, рассчитывал воистину на убийственный эффект – никто не должен был выйти из этого портала живым: или вернуться уже мертвым, или не вернуться вообще. Одного не понимаю. Зачем?

– Что зачем? – удивился он, неловко отставляя мисочку с орехами.

Правая рука маркграфа слушалась еще плохо, требовался массаж и лечебная физкультура. Мое сердце сжалось от горечи, но Франц ободряюще улыбнулся, как бы извиняясь за свою неловкость, и уверенно взялся за ложку.

– Зачем вы пытались убить себя, мой лорд?