Твое любимое чудовище

Глава 13 Посвящение. Часть 1

Уля

Библиотека академии по субботам — вымершее место. Ни души, только я и бесконечные стеллажи с неимоверным разнообразием литературы.

Тётя сказала не высовываться из комнаты в эту субботу. Сегодня та самая суббота, и я предпочла сбежать на весь день.

В доме Сабуровых сейчас суета — Нинель с самого утра носится по этажам, гоняя нанятую на этот вечер прислугу, проверяет сервировку. Сегодня приезжают какие-то партнёры Всеволода и его старший сын Марк. И вроде бы ещё брат самого Всеволода. Присутствие приживалки-первокурсницы в этой картине явно лишнее.

Вообще-то мне только повод нужен был, чтобы сбежать из этого дома на весь день. Подальше от Сабуровых. От всех Сабуровых!

Купив кофе в автомате у входа в корпус и прихватив пару булок из пекарни через дорогу, устраиваюсь за дальним столом, у окна. Выкладываю из рюкзака ворох учебников и тетрадей.

Открываю конспект, вчитываюсь…

Стратегии выхода на зарубежные рынки. Франчайзинг, лицензирование, совместные предприятия. Буквы складываются в слова, слова в предложения, но голова отказывается впускать их внутрь.

«Потому что ты моя. Тебе осталось это принять».

Его шёпот напротив моих губ. Его пальцы на моём подбородке. Перегородка, поднимающаяся между нами и водителем.

Захлопываю конспект. Тру лоб.

Ладно. Лучше пусть будет маркетинг.

С маркетингом чуть проще — там много схем и таблиц, и мозг цепляется за структуру, за стрелки и рамки. Через час втягиваюсь настолько, что даже забываю про кофе.

Телефон вибрирует, сообщение от Макса.

«Уль, похоже, разобрался. Поковырялся в их системе. Заморозка была проведена вручную, не автоматически. Кто-то руками поменял статус моей заявки. Я скинул скрины в деканат, обещали к среде всё восстановить».

Вручную. Не сбой, не ошибка, кто-то целенаправленно залез в систему и поменял данные. И Макс, конечно, с его мозгами, это раскопал.

Пишу в ответ:

«Слава богу! Главное, что нашёл причину».

«Ага. Кто-то конкретный постарался, Уль. И мне хочется выяснить кто. Там логи остались».

Внутри холодеет. Вот не надо тебе, Максим, туда копать.

«Макс, может лучше остановиться? Раз уже разбираются — ну и ладно. Зачем ворошить?»

«Ты серьёзно? Кто-то специально испортил мне документы. Я хочу знать, кто и за что».

Что ответить? «Не лезь, потому что этот человек может сломать тебе жизнь»? «Потому что это сын миллиардера, которому ты случайно положил руку на плечо его собственности»?

В итоге пишу:

«Просто будь осторожен, ладно?»

«Ты странная сегодня. Всё нормально?»

«Да. Просто устала. Сижу в библиотеке, ботаню».

«Хочешь, составлю тебе компанию?»

Хочу. Посидеть рядом с нормальным, безопасным человеком. Выпить кофе. Поговорить не о том, кто кому принадлежит.

Но перед глазами — Филипп, его улыбка, ленивая и хищная одновременно. «Ещё пара таких уроков…»

«Не, спасибо. Я скоро закругляюсь».

«Лады. Береги себя, Уль».

Убираю телефон. Кофе совсем остыл, допиваю одним глотком и морщусь от горечи. Доедаю булку.

Открываю учебник по маркетингу, пытаюсь вернуться к схемам и таблицам. Получается плохо — голова забита Максом, логами, Филиппом.

К четырём спина гудит от жёсткого библиотечного стула, а в тетради вместо конспекта — спирали и стрелки в никуда.

Без пятнадцати семь собираю вещи. Библиотека закрывается. Надо выходить — а идти некуда. Домой нельзя, там гости. Может, к Жене? Она живёт в комнате в общежитии на территории кампуса, можно попроситься. Хотя она там не одна, у неё две соседки.

Решаю прогуляться до дерева с лентами, чтобы как-то убить время.

Последний автобус уходит в девять, и до дома Сабуровых я могу добраться на нём. Ну или на такси.

Но если я вернусь так рано, вряд ли гости разойдутся.

Мда… Что-то как-то я не продумала момент своего возвращения. А надо сделать это так, чтобы меня никто не увидел.

Но есть же задний вход! Он ведёт на кухню, а оттуда можно попасть к боковой лестнице.

Да, так и сделаю.

У дерева останавливаюсь. Поднимается ветер, треплет ленты. Моя где-то там наверху, рядом с синей. Снизу их не видно.

Телефон вибрирует входящим сообщением.

«Посвящение первокурсников. Сегодня, 20:00. Старый флигель. Ночь от заката до рассвета. Кто не явится — пожалеет. Совет старшекурсников».

Перечитываю, не веря своим глазам. Сегодня⁈ Все ждали через неделю…

Тут же прилетает сообщение от Жени.

«ТЫ ВИДЕЛА???»

«Видела».

«ЧЕРЕЗ ЧАС??? Я НЕ ГОТОВА!!!»

«А к чему тут готовиться?»

«МОРАЛЬНО!!! Уль, ты где вообще? Ты успеешь до флигеля добраться? Опаздывать нельзя».

«Я рядом. Из библиотеки вышла».

«Оо. Приходи к общаге».

«Уже иду».

Убираю телефон. Дерево шумит надо мной, ленты бьются на ветру.

Ну вот и решился вопрос с возвращением домой. Не надо никакого заднего входа и боковой лестницы. Ночь в старом флигеле — и утром вернусь, когда гости уже разъедутся.

Если, конечно, переживу эту ночь. В смысле — морально. Не сказать, что я сильно боюсь, но за неделю наслушалась всякого о Листермане.

Да и флигель выглядит жутко, надо признать. Мрачная кирпичная коробка на задворках кампуса, заросшая плющом, с заколоченными окнами и просевшей крышей. Табличка на стене есть, но текст давно стёрся.

И надо провести там ночь. В закрытом здании.

В закрытом…

Нет. Это большой зал. Там будет куча народу. Это не лифт, не чулан. Справлюсь.

Женя ждёт у входа в общежитие. Бледная, с пледом под мышкой. В руке пакет.

— Я взяла перекус, — объясняет она. — Если я умру, то хотя бы не голодной.

— Ты не умрёшь.

— Откуда ты знаешь? Может, там призрак Листермана бродит и жрёт первокурсников.

— Листерман был учёным, а не каннибалом.

— А вдруг совмещал?

Не могу не фыркнуть. Женя — единственный человек, который умудряется рассмешить меня, даже когда всё паршиво.

Идём через кампус. Вечер тёплый, но ветер усилился — гонит листья по дорожкам, треплет волосы. Проходим мимо стелы Эрнста Листермана — гранитной, строгой. «Разум без границ». Днём тут всегда полно студентов, а сейчас скамейки пустые, и надпись в сумерках выглядит не вдохновляюще, а как-то… зловеще.

— Может, не пойдём? — Женя замедляет шаг.

— «Кто не явится — пожалеет». Хочешь проверить, что они имели в виду?

— Нет.

— Тогда идём.

У флигеля уже толпа. Весь первый курс — человек тридцать, наверное. Кто-то с пледами и спальниками, кто-то с термосами и пакетами из пекарни. Одна девчонка с огромным плюшевым медведем. Над ней смеются, но беззлобно.

Дверь флигеля открыта. Изнутри тянет сыростью и чем-то сладковато-затхлым — старое дерево, плесень, пыль десятилетий.

Заходим…

Коридор длинный, узкий, стены в облупившейся краске. Под ногами хрустит штукатурка и ещё что-то — стекло? Женя вцепляется мне в локоть и не отпускает.

Поворот, ещё один — и мы выходим в большой зал. Когда-то лекционный, наверное. Высокий потолок, остатки мебели по углам — сломанные стулья, перевёрнутый стол без ножки. Окна забиты фанерой, но в щелях ещё пробивается вечерний свет.

Пока не страшно. Пока это просто старое здание, набитое студентами.

Народ расстилает пледы на полу, рассаживается. Гул голосов, смех, кто-то уже жуёт, кто-то фоткает обшарпанные стены для сторис. Нормальная, почти уютная суета — если не думать о том, где мы находимся.

Устраиваемся с Женей у дальней стены. Она расстилает плед, достаёт бутерброды, разливает чай из термоса в крышку и пластиковую чашку.

— Будешь? — протягивает мне чашку.

— Давай.

Чай горячий, сладкий, вкусный. От него даже настроение улучшается.

— Телефоны сдаём!

Все оборачиваются ко входу.

Там три фигуры. Чёрные балахоны до пола, капюшоны надвинуты низко. А на лицах — маски. Белые, гладкие, абсолютно пустые. Ни рта, ни носа, ни бровей — только прорези для глаз. Как лица, с которых стёрли всё человеческое.

Зал замирает. Кто-то из девчонок охает. Женя впивается мне в руку с такой силой, что я чувствую каждый её ноготь.

Трое идут по залу медленно, молча. Балахоны шуршат по грязному полу. В руках у одного — большой чёрный мешок.

Несколько секунд — мёртвая тишина.

А потом какой-то парень, вроде с журфака, откидывается на своём пледе и выдаёт:

— Ну, костюмчики так себе, если честно.

Кто-то хмыкает. Потом хихикает. Потом — прорывает. Смех прокатывается по залу. Кто-то откровенно ржёт, показывая пальцем на балахоны.

— Это чё, «Крик», новая часть?

— Не, скорее «Слендермен»!

— Братан, тебе маска великовата!

Трое в масках не реагируют. Вообще. Идут по залу всё так же медленно, молча, и это молчание постепенно гасит смех. Потому что одно дело — шутить над ряжеными. И совсем другое — когда ряженые не шутят в ответ. Не двигают головой, не поворачиваются на голос. Белые пустые лица, чёрные прорези глаз — и тишина.

Смех стихает очень быстро.

Один из них останавливается в центре зала. Вытягивает руку с мешком. Жест простой и понятный: кладите.

— А если не сдам? — дерзит парень через два пледа от нас.

Маска поворачивается к нему. Медленно, не говоря ни слова.

Парень сглатывает и лезет в карман.

Все по очереди сдают свои смартфоны и айфоны. Я кладу телефон в мешок, и последнее, что вижу на экране, — непрочитанное от Макса: «Уль, я кое-что нашёл в ло…»

Не успеваю дочитать.

Женя тоже сдаёт, хотя пальцы у неё белые от того, как крепко она сжимала его до последнего.

Без телефона мир сразу сужается. Ни часов, ни связи, ни экрана, в который можно уткнуться. Только старые стены, чужие голоса и темнеющие щели в фанере.

Правда, нам выдают фонарики. Их хватает не всем.

— А что нам делать-то? — спрашивает кто-то.

Маски не отвечают. Дверь за ними захлопывается с такой силой, что мы подпрыгиваем.

По залу прокатывается волна тревожного шёпота. Один парень пробует открыть дверь, но она не поддаётся.

— Блять! Они нас заперли, — негодует он.

— В этом и прикол. Это же посвящение, — находятся те, кто вполне себе доволен происходящим.

Ждём.

Свет в щелях тускнеет. Розовый закат сменяется серым, серый — ничем. Темнота заползает в зал медленно, а потом становится совершенно темно.

Женя включает фонарик. И не только она. Лучи мечутся по стенам, выхватывая паутину, подтёки на штукатурке, чьи-то надписи маркером — «Листерман жив», «здесь были Федя и Оля 2019», какой-то кривой череп с подписью «беги».

— Весёленькое местечко, — бормочет Женя, вжимаясь мне в бок.

— Народ, — подаёт голос парень где-то слева от нас. — Ну чего сидим-то? Давайте хоть страшилки, раз уж антураж позволяет.

— Я знаю историю, — девочка с плюшевым медведем сидит в метре от нас. — Мне бабушка рассказывала. Она тут тоже училась.

— Самого Листермана застала? — вклинивается тот же парень.

Половина студентов смеётся, вторая половина просит заткнуться.

— Александр Листерман был помешан на страхе, — продолжает девушка, когда все замолкают. — Не на мозге вообще, а именно на страхе. Считал, что сильный, запредельный страх открывает в человеке что-то скрытое. Ресурсы какие-то, способности. И ставил эксперименты. Прямо здесь, в этом здании. Запирал людей в подвале на несколько суток. В полной темноте. Без еды, без воды. Наблюдал через смотровое окошко в двери.

— Бред, — бросает кто-то.

— Не бред. Документы есть. Их потом засекретили, но бабушка видела копии.

— И чё с ними было? — Женин голос тонкий, звенящий. — С людьми в подвале?

— На второй или третий день они начинали слышать голоса. Сначала шёпот. Потом — будто зовёт кто-то по имени. А некоторые видели кого-то в темноте. Листерман списывал на сенсорную депривацию — мозг сам генерирует образы, когда лишён раздражителей. Но подопытные… подопытные говорили другое. Что в подвале кто-то есть. Что он был там до них. И останется после.

Тишина такая, что слышно каждый вдох. Слышно, как ветер скребёт по фанере снаружи.

— Ну всё, хорош, — Женя ёрзает на пледе. — Давайте не будем, а?

— Я не выдумываю, — обижается девочка.

— Верим, верим. Давайте лучше в «правда или действие» или ещё во что-нибудь…

Дальше становится немного легче. Кто-то затевает игру, кто-то травит анекдоты. Девочка с медведем замолкает, но её история висит в воздухе, как что-то зловещее и даже осязаемое.

Женя постепенно оттаивает, смеётся над чьей-то шуткой, делится со мной бутербродами. У меня с собой ничего нет, кроме учебников и тетрадей.

Я тоже пытаюсь расслабиться, жуя бутерброд и запивая чаем.

Но никак не расслабляюсь. Потому что думаю о подвале. О темноте за стенами этого зала. О помещениях, которых не видно — кладовках, каморках, комнатах с закрытыми дверями.

О замкнутых пространствах.

Время тянется. Без часов невозможно понять, сколько прошло — час? Два? Разговоры постепенно стихают. Кто-то засыпает, кто-то шепчется. Один парень справа от нас размеренно похрапывает. Нормальный, бытовой, мирный звук. Я зеваю, привалившись спиной к стене и вытянув ноги. Женя кладёт голову мне на колени.

А потом фонарики гаснут.

Все. Разом. Будто кто-то выдернул из них батарейки одновременно.

— Эй!

— Какого чёрта⁈

— Мой не работает!

Щелчки, тряска — бесполезно. Темнота — абсолютная, непроглядная.

— Это старшаки! Часть посвящения! — кричит кто-то, и голос вибрирует от натянутых нервов.

Откуда-то сверху — скрежет. Что-то тяжёлое словно тащат по полу мимо нас.

Белые маски мелькают в темноте.

Крик.

Не игровой, не нарочитый — настоящий. Девчачий, пронзительный.

— Лена! Лена, где ты⁈

— Она только что была рядом!

— Как рядом⁈ Куда делась⁈

Кто-то исчез. Из середины толпы, в полной темноте, беззвучно. Была — и нет.

Женя хватает меня за руку, ногти впиваются сквозь рукав.

— Ульяна…

— Тихо. Это розыгрыш. Ничего они нам не сделают, — убеждаю её и себя заодно.

Ещё крик — с другой стороны зала. Ещё один. И ещё.

Каждый раз — кто-то пропадает. Паника нарастает, люди вскакивают, сбиваются в кучки. Кто-то плачет. Кто-то колотит в дверь.

Тяну Женю за собой, поднимаю на ноги. Прижимаюсь спиной к стене — так хотя бы сзади никто не подберётся. Пробираемся через темноту, спотыкаясь о чьи-то вещи. Так и двигаемся вдоль стены, пока не упираемся в угол.

Крики продолжаются. Зал пустеет. Голосов всё меньше.

Внезапно чувствую руку на своём плече. Кто-то стоит сзади. Прямо за мной.

Но я же у стены…

Рывок — Женю отдирают от меня. Она визжит, но голос быстро обрывается, будто ей зажали рот.

— Женя! — кричу я и тянусь к ней в темноте.

Рука на моём плече сжимается, разворачивает, толкает в спину.

Это розыгрыш. Это посвящение. Просто тупые старшекурсники в идиотских костюмах.

Кто-то грубо перехватывает меня за запястья. Я не кричу. Не дам им такой радости. Пусть думают, что облажались и мне не страшно.

Хватка на запястье становится жёстче.

Меня тащат куда-то вперёд. Упираюсь ногами, пытаюсь вырваться — бесполезно, пальцы как тиски. Колено врезается во что-то твёрдое, боль прошивает до бедра, но меня волокут дальше. Поворот, ещё поворот, скрип двери — и меня впихивают внутрь.

Здесь почему-то чуть светлее, чем было там. Наверное, для того, чтобы я смогла разглядеть весь масштаб катастрофы.

Маленькое, очень-очень маленькое помещение. Стены так близко, что можно расставить руки и коснуться их.

Кладовка.

Боже… нет!

Разворачиваюсь и дёргаюсь к двери. Та пока не закрыта, и я могу выскользнуть снова в ту тьму. Лучше туда!

Но когда я оказываюсь в дверном проёме, передо мной словно вырастает стена. Живая стена.

Меня толкают обратно, и эта стена протискивается вслед за мной. Вот тогда дверь закрывается.

Нет-нет-нет-нет.

Пячусь назад, правда, быстро упираюсь лопатками в стену.

Таращусь на человека в балахоне, на белую маску.

Этот человек сначала снимает капюшон, а потом открывает и лицо.

Сглатываю, колени подгибаются.

Филипп. Ну конечно. Кто же ещё⁈