Твое любимое чудовище

Глава 33 Срыв

Уля

— Ульяна, что случилось?

Всеволод, к моему стыду, ловит меня в гостиной.

А я так мечтала не встретить ни его, ни Нинель.

— Ничего…

— Как это ничего? — хватает меня за локоть, тянет к дивану. — А ну-ка сядь.

— Правда, всё в порядке… Я попала под дождь и…

— Где твоя обувь?

Всеволод смотрит на меня так, как смотрел бы отец на свою дочь, которая загуляла допоздна. Строго смотрит. И под этим взглядом я почему-то не могу уйти.

— Там, на вечеринке, я разулась возле бассейна… И кто-то украл мою обувь, — сбивчиво сочиняю я.

Зубы стучат не от холода, но мужчина думает иначе.

— Сделаю тебе чай, — говорит он.

— Не надо…

Но он уже усадил меня на диван, а сам уходит на кухню.

Через минуту Всеволод возвращается с кружкой, от которой поднимается пар.

— Пей. Ты вся дрожишь.

Обхватываю кружку, грею ладони. Тепло расползается по пальцам, и я цепляюсь за это ощущение, потому что всё остальное внутри — ледяной ком.

Всеволод садится рядом.

— Спасибо. Я допью и уйду к себе.

— Подожди. Раз уж ты здесь — поговорим. Насчёт общежития.

Мысли мои путаются. Не сразу понимаю, о чём он.

— Я звонил сегодня, — продолжает Всеволод. — Свободных мест нет. Академия переполнена, очередь длинная, и никто не гарантирует, что до конца года что-то освободится.

Внутри всё обрывается.

Мест нет.

— Но я обещал помочь — и помогу. Есть другой вариант. Квартира, рядом с академией. Я могу это устроить.

— Нет. Я не могу принять…

— Можешь. И примешь, — он улыбается. — Но об этом позже. Сейчас мне важнее другое.

Я чувствую, как он разглядывает порванную бретельку платья, спутанные волосы и мои босые ноги.

— Ты уехала два часа назад красивая и весёлая. А вернулась босая и в слезах. Расскажи взрослому человеку, что произошло.

— Ничего. Просто вечеринка.

— Если кто-то причинил тебе вред, я хочу знать, — давит он. — Не как хозяин этого дома. Как человек, которому не всё равно.

Горло перехватывает. Мне сейчас так отчаянно нужно, чтобы кому-то было не всё равно.

— Никто мне ничего не причинил, — шепчу, и это почти правда.

— Хорошо. Верю.

Его ладонь ложится мне на спину, между лопатками, и начинает медленно гладить кругами. Как ребёнка. Мне бы напрячься, отодвинуться. Но я слишком разбита для бдительности.

— Тебе здесь не нравится, я понимаю, — говорит он негромко. — Чужой дом, чужие правила. Но пока ты здесь — ты под моей защитой.

Его рука перемещается на плечо. Пальцы бережно поправляют порванную бретельку и задерживаются на голой коже.

— Мне пора наверх, — пытаюсь встать.

— Допей чай, — его рука мягко, но уверенно возвращает меня на место. — Ты всё ещё бледная.

Послушно делаю глоток. И не замечаю, как его ладонь перемещается на моё колено.

— Я что-нибудь придумаю с жильём. Дай мне пару дней. Ты заслуживаешь место, где тебе будет спокойно.

— Спасибо…

Большой палец начинает чертить круг по коленной чашечке. Потом скользит чуть выше. На бедро. Под задравшийся подол.

Каждый нерв в моём теле натягивается.

— Не надо, — перехватываю его запястье.

— Ты вся в мурашках, — он улыбается ласково. — Замёрзла?

— Я сказала — не надо.

— Ульяна, — наклоняется ближе. — Ты заслуживаешь, чтобы с тобой обращались бережно. Я умею бережно…

Мы оба вздрагиваем от грохота.

С каминной полки летит ваза и разбивается о мрамор. Осколки веером по полу, один долетает до моей босой ступни.

Филипп стоит в центре гостиной. Без футболки, с безумными глазами. Грудь ходит ходуном, вены на предплечьях вздулись так, что видно каждую.

Его взгляд впивается в руку отца на моём бедре.

— Убери. Руку.

Всеволод убирает ладонь. Откидывается на спинку дивана. И улыбается.

Улыбается.

У меня от этой улыбки внутри всё переворачивается.

— Филипп. Мы просто разговаривали. Ульяна расстроена, я просто…

— Я видел, как ты разговаривал.

— Ты видел то, что хотел увидеть. Как всегда.

Филипп пересекает гостиную в три шага. Хватает отца за ворот рубашки, рывком поднимает, встряхивает.

— Фил, не надо! — вскакиваю с дивана.

Он не слышит. Тот Филипп, который шептал мне в машине «малыш, я понял», который гладил моё лицо губами — исчез. Остался другой. Тот, о котором ходят слухи в академии. Псих, чудовище с диагнозами.

Он мощно бьёт отца в лицо.

Кровь из разбитой губы брызжет на белую рубашку.

Всеволод не падает. Вытирает рот и произносит спокойно:

— Животное. Ни капли контроля.

Филипп бьёт снова. В скулу, в грудь, в плечо. Всеволод отступает, пошатывается, но не поднимает рук. Принимает удары с терпеливой гримасой человека, который знал, что так и будет. И мне вдруг становится страшно. Не за Всеволода — за Филиппа. Потому что его отец подставляется намеренно. Словно провоцирует.

— Хватит! — бросаюсь между ними, упираюсь ладонями в грудь Филиппа. — Остановись! Посмотри на меня!

Его глаза — два чёрных колодца. Зрачки затопили радужку, ничего живого. Он смотрит сквозь меня. Только на отца. Только на него.

Отодвигает меня в сторону. Не грубо — просто убирает с дороги.

Хватает отца за горло и вжимает в стену. Всеволод хрипит, лицо наливается багровым. Он уже не улыбается.

— НИНЕЛЬ! — ору я в темноту дома.

Колочу Филиппа по спине, по плечам, тяну его руку от горла Всеволода. Бесполезно. С тем же успехом можно сдвинуть бетонную плиту.

Нинель влетает в гостиную в халате, с всклокоченными волосами. Бросает лишь один взгляд на происходящее, разворачивается и исчезает в дверях кухни. Возвращается почти мгновенно со шприцом в руке.

Господи, что это?

Она держала его наготове? Мне дурно от осознания.

— Филипп! — командует Нинель. — Отпусти его! Сейчас же.

Филипп не реагирует, и Нинель подбирается к нему.

Я хочу вмешаться… И не могу.

Если Филиппа не остановить, он убьёт отца.

Нинель подходит сбоку. Стягивает колпачок зубами, выплёвывает на пол. Левой рукой берёт Филиппа за плечо — коротко, цепко, обозначая присутствие. И втыкает иглу.

Поршень идёт вниз.

Три удара моего сердца — и пальцы Филиппа разжимаются. Всеволод сползает по стене, хватая ртом воздух — судорожно, жадно, со свистом.

Филипп отшатывается. Его качает из стороны в сторону. Взгляд ползёт по пространству.

— Уля… — шепчет он.

Я бросаюсь к нему.

Его колени подламываются. Он опускается на пол, упирается ладонью в мрамор и проезжает рукой по осколкам вазы. Стекло впивается в кожу, кровь расползается по полу.

— Уля… — повторяет он тихо, слабея на глазах.

Я его держу и не могу удержать.

И слова не могу сказать — в моём горле застрял ком.

Глаза его закрываются. Тело обмякает и заваливается вперёд. Подхватываю его голову, не даю удариться о пол. Прижимаю к себе. Дыхание Филиппа замедляется.

Глажу его мокрые волосы. Слёзы текут по моим щекам, капают ему на лоб, смешиваются с кровью на полу.

Слышу хриплый, но твёрдый голос Всеволода:

— Нинель, позвони Леониду. Пусть завтра забирает его.