Твое любимое чудовище

Глава 20 Я больная

Уля

Мне снится лицо. Красивое, с яркими голубыми глазами и белыми волосами. Под глазом татуировка — маленький крестик. Губы на этом лице мягко улыбаются.

Филипп. Только не такой, каким я его знаю. Не замкнутый, не агрессивный, не сломанный, не сумасшедший.

Другой.

И мне нравится эта его версия.

И мне нравится этот сон. Я почему-то знаю, что Филипп мне просто снится.

Он что-то говорит, но слов не разобрать. Но кажется, это что-то приятное.

Мне легко, мне даже как-то воздушно рядом с ним.

Филипп трётся носом о мою скулу, потом его губы касаются уголка моих губ.

Я хочу отвернуться, потому что мы так не договаривались. Но он вдруг становится напористым, его рот впивается в мой, а руки сжимают запястья до боли.

— Моя, — выдыхает Филипп. — Ты теперь моя, и я тебя не отпущу.

Я вздрагиваю всем телом и распахиваю глаза.

И первое, что чувствую, — это чужую руку на своей.

Из горла рвётся вопль, но он тут же глохнет под чужой ладонью.

В одночасье меня придавливают к кровати. Я бьюсь под весом чужого тела, в панике не понимая, что происходит. Не понимая, проснулась я или ещё нет.

— Чч, расслабься, — этот шёпот не просто пробирается под кожу, а просачивается до самых внутренностей, скручивая их узлом. — Я уже тут. И никуда не уйду. Ты же вторглась в моё личное, значит, и мне можно.

Я перестаю биться и отважно встречаюсь взглядом с яркими голубыми глазами.

— Не будешь кричать? — с предыханием спрашивает Филипп.

Качаю головой.

Он азартно облизывает верхнюю губу. Задумывается… Потом всё же убирает руку, и я не кричу.

Смотрю на Филиппа исподлобья.

— О каком личном ты говоришь? Я всего лишь была на твоём этаже. А ты издевался надо мной всю неделю. И вообще! — бесстрашно отчитываю его. — Ты не имеешь права ко мне приближаться, раз уж к тебе наведывается психиатр каждую неделю. А твои друзья-то в курсе? Или мне им рассказать?

Не самый лучший ход, я знаю.

Но меня просто бесит то положение, в которое попала.

Я не могу уехать, мне некуда. Не могу ему противостоять. Не могу позаботиться даже о друзьях.

Последнее, что написал мне Макс вчера, — это то, что он знает, кто виноват в его проблемах. И он это так не оставит.

Я прочитала его сообщение только сегодня, позвонила Максу несколько десятков раз. Он не берёт. И одному только богу известно, вляпался он во что-то или нет. Успел ли поиздеваться над ним Филипп или его друзья?

Поэтому да, я бесстрашно пытаюсь его шантажировать.

Бояться я просто устала.

Филипп усмехается, но эта усмешка не касается его глаз.

— Ну и что ты скажешь моим друзьям?

— Правду, — шиплю в ответ. — И вообще пусть вся академия знает.

— Вся академия и так знает.

— Они строят теории, называют тебя реинкарнацией Листермана. Им нравятся страшилки, а реальной угрозы они не замечают. Угроза — это ты!

— Ты права, — соглашается он внезапно. — Но для тебя я наиболее опасен.

— И почему? — вздёргиваю подбородок.

— Потому что мы оба сейчас тут, — он нашёптывает, ведя губами по моему подбородку. — Твоя тётя далеко. Выпила лишнего за ужином. Спит, не проснётся до утра. Эта ночь наша, Ульяна.

Я очень сильно напоминаю себе не бояться.

Но, чёрт возьми, боюсь.

— Если ты меня изнасилуешь, я пойду в полицию, — мой голос подрагивает.

— Зачем мне тебя насиловать? — изумляется Филипп. — Ты отдашься сама.

Господи… Что?

У меня уши горят от его слов.

— Ты же не жертва, Уля, — продолжает он на полном серьёзе. — Ты не позволишь мне так тебя унизить. Будешь верить в то, что сделала это по собственному желанию. Сама захотела такое чудовище, как я.

Что он несёт, боже?

Зажмуриваюсь, качаю головой.

— Уходи. Я не хочу. И не захочу… — мой голос похож на жалобный писк.

А потом я затихаю. Потому что губы Филиппа невесомо прикасаются к моей шее. Спускаются ниже. А потом снова выше.

В ушах у меня стучит пульс, и я цепляюсь лишь за этот звук.

Поверить не могу, что оказалась в этой точке невозврата.

Поверить не могу, что тело откликается.

Почему?

Почему мурашки бегают по коже?

Почему я реагирую на этого психопата?

Он больше ничего не говорит, общаясь со мной лишь собственным телом, языком, губами и зубами.

Моё тело будто парализовано, я даже оттолкнуть его не могу.

И в какой-то момент перестаю пытаться.

Его рот находит моё ухо, прикусывает мочку, и у меня вырывается звук, которого я от себя не ожидала. Тихий, задушенный стон, который я пытаюсь проглотить обратно, но поздно.

Филипп замирает. Отстраняется ровно на секунду, и в темноте я вижу его глаза, яркие даже без света. В них что-то переключается. Что-то голодное и хищное, от чего у меня поджимаются пальцы на ногах.

Он целует меня. Не напористо и жёстко. Медленно. Так медленно, что я успеваю почувствовать каждое движение его губ, каждое прикосновение языка, каждый выдох. И от этой медленности меня ведёт сильнее, чем от любого напора.

Мои руки, которые должны его оттолкнуть, почему-то лежат на его плечах. Не отталкивают. Просто лежат. А потом пальцы сами сжимаются на ткани его футболки.

Филипп опускается ниже. Целует ключицу, сдвигая ворот моей футболки. Его ладонь скользит по моему бедру, и я выгибаюсь, хотя приказываю себе лежать неподвижно.

Не реагируй. Не реагируй. Не реагируй.

Реагирую.

Каждой клеткой.

Почему?

Его рука забирается под футболку, ложится на голый живот, и от этого прикосновения меня прошивает таким разрядом, что я хватаю воздух ртом.

— Видишь, — хрипит он мне в кожу. — Не насилие.

И я ненавижу его за эти слова, потому что он прав. Потому что сама льну к нему навстречу, потому что мои пальцы уже не на его футболке, а в его волосах, и потому что мне хочется, чтобы он не останавливался. Хочется так сильно, что стыд отступает, и страх отступает, и здравый смысл тоже отступает, остаётся только его рот на моей коже и его руки, которые знают, куда двигаться.

Он стягивает мою футболку выше, целует рёбра, живот, и я закусываю губу почти до крови, чтобы не стонать. Не дать ему этого удовольствия. Не дать ему знать, что он выигрывает.

Но он знает. Конечно, знает.

Его пальцы цепляют резинку моих шорт, и я не останавливаю его. Не останавливаю. Лежу, вцепившись в простыню, с закрытыми глазами и бешено колотящимся сердцем, и жду. Жду, что будет дальше, потому что я уже не могу сказать «нет». Не могу и не хочу. И это самое страшное.

Его губы скользят по краю шорт, дыхание обжигает кожу внизу живота. Я запрокидываю голову, сжимаю зубы. Пальцы в его волосах сжимаются крепче, и я не понимаю уже, притягиваю я его или пытаюсь удержать.

Филипп поднимается. Нависает надо мной, упираясь руками по обе стороны от моей головы. Смотрит внимательно, как будто читает что-то на моём лице. Я открываю глаза и утыкаюсь в его взгляд.

И мне страшно от того, что я в нём вижу.

Не похоть. Не жестокость. Не азарт.

Голод. Тот самый, который невозможно утолить простыми поцелуями.

Как мы вообще очутились здесь?

После всего, что я знаю о нём… Вообще после всего, что между нами было.

Почему. Я. Не хочу. Прекращать?

— Скажи, что хочешь меня, — произносит он тихо.

Тяжело сглатываю.

— Скажи, — повторяет он. Его большой палец скользит по моим губам, сминая их и отпуская. — Скажи, Уля.

И я почти говорю. Почти. Слово уже на языке, уже в горле, ещё секунда, и оно вырвется наружу, потому что тело кричит «да», и кожа горит везде, где он касался, и между ног пульсирует так, что больно.

Почти.

Филипп наклоняется ближе. Его губы в миллиметре от моих. Я чувствую его дыхание, рваное, горячее. Приподнимаюсь навстречу, потому что тело уже не слушается.

А он резко отстраняется.

Как будто его дёрнули назад за шкирку. Садится на край кровати, спиной ко мне. Опускает голову, упирается локтями в колени.

Моя футболка задрана, дыхание рваное, сбитое. А тело продолжает пульсировать и хотеть его.

— Филипп…

— Нет, — выдыхает глухо.

Резко встаёт и идёт к двери.

Через мгновение его уже нет в этой комнате. Словно и не было до этого, и мне это всё приснилось.

Но не приснилось.

Рывком одёргиваю футболку, сворачиваюсь в клубок.

По телу расползается густой, липкий стыд. За то, что когда он ушёл, первое, что я почувствовала, — не облегчение.

Разочарование.

Я больная.

Больная!