Твое любимое чудовище

Глава 22 Ненавижу

Уля

— Я тоже ему звонила, Жень. И он так же не берёт трубку, — тараторю я, пока идём с ней по кампусу в сторону столовой.

— Когда звонила последний раз? — допытывается она, нервно дёргая меня за рукав.

— Две минуты назад.

— Блин. И я тоже. Чёрт. Что-то у меня предчувствие нехорошее, — кусает губы она.

Глядя на то, как она нервничает, моя расшатанная нервная система сейчас, кажется, даст окончательный сбой.

Я по горло сыта Сабуровым! А теперь ещё и Макс пропал. В этом Филипп замешан, я уверена.

Мы что-то набираем на подносы, садимся за столик у окна, но кусок в горло не лезет.

Я внимательно оглядываю всю столовую.

Может, Макс тут и просто сторонится нас? Почему мы вообще решили, что парню с третьего курса будет с нами интересно?

Взгляд скользит от столика к столику, пока не доходит до стола элиты.

Ларин, Северцев, подпевалы Эвелины. Ни Филиппа, ни её самой.

— Его сосед в общаге сказал, что видел его вчера. Вчера, Уль! — тихо взрывается Женя. — Уже пора в полицию обращаться.

— Может и пора, — бормочу я, зависнув взглядом в окне.

Там Филипп собственной персоной. А за ним шагает Эвелина. И эти двое куда-то идут вместе.

Женя тоже прилипает к окну.

— Если кто и знает, где Максим, то это они, — стучит пальцем по стеклу Женя. — Это из-за них у Макса проблемы.

Формально только из-за Фила, но кого интересуют детали?

— Так давай у них и спросим, — решительно поднимаюсь я.

Не знаю, что на меня нашло. Наверное, после этой безумной ночи перестала так бояться Филиппа Сабурова.

Скорее, я его ненавижу. За то, что так меня унизил.

Мы с Женей бросаем подносы и выбегаем из столовой. Успеваем заметить, как Филипп и Эвелина заходят в спорткомплекс. Бежим следом, влетаем внутрь, но коридор оказывается пустым. Все двери по обе стороны закрыты, и тишина прямо гробовая.

— Куда они делись? — озирается Женя.

Дёргаю одну дверь, вторую. Заперто. Третья — спортзал. Пусто. Четвёртая — подсобка. Тоже пусто.

Мы бродим по этажу как две идиотки. Женя заглядывает в каждый угол, я прислушиваюсь. Ничего. Вообще ничего не слышно.

Женя вдруг истерично хохочет. И тут же выставляет перед собой руки и произносит «прости».

— Прости, это просто истерика уже, — говорит, отдышавшись. — Нет ну надо же, в кои-то веки решили припереть к стенке этих заносчивых ушлёпков, а они будто в воздухе растворились. Вот что я называю «не повезло, не фартануло».

Я тоже хихикаю, выпуская из себя хоть немного скованных от беспокойства эмоций.

— Ладно. Пошли отсюда, — разворачиваюсь к выходу.

И сзади слышу какой-то скрежет. Поворачиваюсь на шум и утыкаюсь почти носом в грудь Филиппа.

В обнажённую грудь.

Он вышел из раздевалки. Без рубашки, её он комкает в кулаке. Волосы у парня растрёпаны. Взгляд — стеклянный.

Он замирает. Я тоже замираю.

И через его плечо вижу Эвелину. Она внутри, у шкафчиков. Раскрасневшаяся, поправляет юбку, приглаживает волосы. Поднимает на меня взгляд и медленно, торжествующе улыбается.

Мне всё понятно.

Всё предельно, кристально, наичистейше понятно.

Лицо Филиппа ничего не выражает. Абсолютный ноль. Как будто я — стена, мимо которой он проходит каждый день. Наверное, это так и есть.

У меня внутри что-то обрушивается. Тяжело, гулко, как плита перекрытия, и я физически чувствую этот удар где-то в солнечном сплетении.

Глаза обжигает непрошенными слезами.

Нет. Нет, нет, нет.

Только не перед ним. Только не сейчас.

Но слёзы уже катятся, и я ничего не могу с ними сделать. Они просто льются, горячие, злые, унизительные.

— Уля? — Женя хватает меня за плечо. — Ты чего?

Не могу ей ответить. Не могу объяснить, почему реву из-за человека, которого должна ненавидеть. Не могу объяснить, потому что сама не понимаю.

Этой ночью он был другим. Я чувствовала его каждой клеткой тела. Не холодного психа Филиппа Сабурова. А какую-то совсем новую версию.

Он был нежен. И он хотел меня. Мне же это не показалось, верно?

А через несколько часов просто взял и трахнул другую в раздевалке спорткомплекса.

И мне не должно быть больно.

Не должно!

Я ему никто. Он мне никто. Мы ничего друг другу не обещали. Между нами нет ничего, кроме его больных игр и моей глупости.

Но больно так, что не вздохнуть.

Разворачиваюсь и бегу к выходу.

— Уля, подожди! — кричит Женя где-то сзади.

Не подожду. Не могу. Мне нужно оказаться как можно дальше от него, от этой раздевалки, от ухмылки Эвелины, от его пустых глаз, в которых я для него — ничто.

Выскакиваю на улицу, хватаю ртом воздух.

И ненавижу себя за каждую слезу.

Потому что каждая слеза — это доказательство. Доказательство того, что мне не безразлично это чудовище.

Ноги сами приносят меня к дереву с лентами, и тут я позволяю себе отдышаться, прижавшись лбом к шершавой коре.

«Да выкинь ты это из головы», — уговариваю сама себя. — «Да ничего он для тебя не значит! Просто первый парень, с которым ты была так близка».

Слёзы не спешат высыхать, на губах уже от них солёный привкус.

Какая же я дура!

Зачем побежала?

Надо было собрать волю в кулак и спросить про Макса. Мы ведь за этим пошли к Филиппу, а не ради моей тупой истерики.

Стою, глубоко дышу, прижимаясь лбом к коре. И внезапно понимаю, что больше тут не одна.

Так остро чувствую чужое присутствие, что по спине проходит волна мурашек, а волосы на затылке встают дыбом.

Сглатываю. Отрываюсь от дерева и медленно разворачиваюсь.

Филипп… Стоит в полуметре от меня, своей высокой и крепкой фигурой закрывая дневной свет.

Его лицо ничего не выражает, но глаза. Они не светло-голубые сейчас, а почти чёрные. Пугающие и до абсурда будоражащие.

— Что тебе нужно? — нахожу в себе силы прошептать.

Но Филипп не отвечает. Подходит вплотную, сжимает мои щёки ладонями и буравит моё лицо таким взглядом, будто просверлить дыру хочет.

Я пытаюсь вырваться, но это бесполезно.

— Из-за меня плачешь? — спрашивает он с усмешкой.

Я тоже усмехаюсь, как мне кажется, цинично.

— Думаешь, из-за твоих поступков люди не плачут?

— Ты не так плачешь. Ты по-другому. Зря.

У меня не находится слов, чтобы ответить. Буквально задыхаюсь от его гнилой натуры.

— Отвали от меня! — что есть сил толкаю парня в грудь.

Он почти не качается даже, перехватывает меня за запястья, прижимает мои ладони к бёдрам. Наваливается всем телом так, что я больно бьюсь затылком об ствол дерева.

Вскрикиваю с отчаянием. Но этот крик тонет во рту Филиппа.

Он целует меня со страшным голодом, вдавливая в дерево, задирая мою ногу и укладывая себе на бедро. Мощными рывками таранит меня там снизу, словно мы занимаемся сексом.

Я чувствую его твёрдое возбуждение так, словно на нас и нет одежды. Моё тело начинает гореть, внизу живота разрастается вихрь, ноги подгибаются. Но Филипп держит меня крепко. Кусает мои губы, потом переходит на подбородок и на шею. И всё так и таранит, таранит и таранит, не давая мне хоть один раз нормально вдохнуть воздух.

И вместо слов ненависти, которые я должна кричать ему в лицо, с моих губ срываются жалобные стоны.

Мне кажется, если он захочет меня раздеть и довести дело до конца — я сдамся. Я позволю.

И буду как Эля, которую он имеет там, где хочет. У стеночки сарая, в раздевалке спорткомплекса. А у нас вот своя локация — это дерево.

Эти мысли резко отрезвляют меня.

Потому что я — не Эвелина.

Мои руки он больше не держит. Занят тем, что расстёгивает мою блузку.

И не ожидает этого толчка. А я толкаю чертовски сильно и кричу:

— Не смей меня трогать! Я тебя не хочу!

Филипп замирает в метре от меня. Мгновенно его взгляд становится пустым, стеклянным — как в спорткомплексе десять минут назад.

А потом он подаётся ближе и шепчет мне на ухо:

— Тогда сваливай, Ульяна. Чё ты забыла в моём доме?

— И свалю, — вновь толкаю его. — Твой брат поможет мне с комнатой. Он обещал.

— Нет, не будет никакой общаги, — отрезает Фил. — Ты сваливаешь совсем. Из этой академии, из этого города. От меня — нахуй! Поняла? Тебе помочь свалить, Ульяна?