Твое любимое чудовище

Глава 37 Свобода

Фил

Офис на двенадцатом этаже. Панорамные окна, длинный стол, вода в стеклянных бутылках. Нейтральная территория — ни его, ни наша. Так настоял Марк.

— Ты готов? — негромко уточняет брат.

Готов. Мне кажется, я ждал этого часа слишком долго.

Киваю Марку, садимся за стол.

Два адвоката с нашей стороны, один со стороны отца. Он сидит напротив, и я впервые вижу его без брони. Без улыбки, без снисходительного прищура, без отцовской позы. Просто мужчина в дорогом костюме, у которого дрожит левое веко.

Марк раскладывает на столе документы. Методично, аккуратно, с нечитаемой эмоцией на лице. Но эта горстка бумаг — одно из самых ценных в моей жизни. Да и в его тоже.

Первый документ — заключение независимой психиатрической экспертизы. Я прошёл её три недели назад. Два дня тестов, бесед, наблюдений. У специалистов, которым отец не платит. У людей, которым нет смысла врать.

В заключении стоит всего один диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство. Не антисоциальное расстройство личности. Не психопатия.

А ПТСР вследствие длительного морального насилия, медикаментозного подавления и систематических провокаций. Чёрным по белому, с подписями и печатями. Не придраться, в общем.

Второй документ — завещание матери. Оригинал, который Марк нашёл через её семейного нотариуса. У старика, который хранил копию двадцать лет и думал, что она никому больше не нужна.

Мама оставила всё мне.

Не отцу. Не Марку. Мне.

Квартиру в центре, загородный дом, счета. Отец стал моим опекуном после её смерти и получил доступ ко всему. По понятным причинам он был моим опекуном, ведь я был со штампом психа. Он распоряжался моим наследством как своим. Пятнадцать лет.

Третий документ — заключение от Норы. Точнее, её чистосердечное признание в том, что отец ей платил за молчание. Она всё знала. О вреде препаратов, которые я принимал. И о том, что с моим сознанием нехило поработали до неё.

Адвокат отца листает документы. Лицо у него кислое — он понимает, что козырей нет.

— Всеволод Родионович, — начинает адвокат Марка. — Ваш младший сын признан полностью дееспособным. Опекунство аннулировано по решению суда. Соответственно, распоряжение имуществом, оставленным Вероникой Дмитриевной Сабуровой, переходит к её сыну, Филиппу Всеволодовичу, в полном объёме.

Отец молчит.

Я смотрю на него через стол. Ищу монстра. Того самого, из шкафа. Того, который приложил палец к губам и ушёл, пока мама лежала внизу лестницы.

А вижу просто старого мужика с дрожащим веком.

— У тебя есть что сказать? — спрашивает его Марк.

Отец переводит взгляд на него. На своего старшего. Правильного. Послушного.

— Ты пожалеешь, — говорит тихо.

— Возможно, — отвечает Марк с улыбкой. — Да я уже жалею, пап. Что так долго игнорировал Филиппа и слушал тебя. Но сегодня не пожалею точно. Сегодня я, пожалуй, выпью за своего мелкого братишку.

Отец поднимается. Его адвокат собирает бумаги, что-то бормочет про апелляцию, про дополнительную экспертизу. Отец не слушает. Идёт к двери, берётся за ручку, и я вдруг понимаю, что он сейчас уйдёт. Просто уйдёт, и всё. Без крика, без драмы, без финального монолога. Как тогда, на лестнице. Когда убил мою мать и растворился во тьме ночи.

— Отец.

Он оборачивается.

Я хочу сказать многое. Хочу спросить, зачем. Хочу сказать, что ненавижу его. Хочу сказать, что он сломал мне жизнь. Что из-за него я не могу спать без таблеток, не могу доверять людям, не могу быть нормальным. Что из-за него я бесплоден и, возможно, никогда не смогу дать Уле то, чего она заслуживает.

Но вместо этого говорю:

— Прощай.

Вижу, как что-то в нём гаснет. Возможно, та самая власть, которая держала меня на поводке долгие годы.

Дверь закрывается за ним.

Марк выдыхает. Откидывается на спинку стула, запрокидывает голову, закрывает глаза. Его адвокат деликатно выходит. Мой — тоже.

Мы остаёмся вдвоём.

— Ну и как ощущения? — спрашивает Марк, не открывая глаз.

Смотрю в панорамное окно. Яркое солнце бьёт в стекло, и я щурюсь от света.

— Не знаю. Странно. Пусто. Ново. Интересно.

Марк открывает глаза.

— Очень много всего, брат.

— Да.

Очень много.